Недавняя выпускница СПбГУ готова что угодно отдать, лишь бы вернуться к репетиторству языка. У нее будет раф и свободный график. С деньгами, да, туговато, и комнату придется искать. Но есть еще Вова. Он звал, у него все на мази, но Вова хочет, а это, значит, декрет, и тут Вероника трясет головой, отгоняя туман… Дите орет, пеленки грязные и, что хуже, розовые… ненавижу розовое… а еще пинетки, песочники, памперсы… Лучше сама, дотерпеть – и в Питер. Лишь бы не ночью у черта на куличках посреди сотни злых мужиков, а потом еще в провинциальную гостиницу, где висят в холле четыре часовых пояса: Париж, Нью-Йорк, Москва и этот Зажопинск, и под часами фото именитых постояльцев – Стас Пьеха, Владимир Винокур, Винни Джонс, – и затхлый ковролин, и освежение полотенец складыванием, но не заменой…
Бежит переводчица. Сжимает Валетов в кулаке своего динозаврика – не вибрирует, показалось.
Не та…
На накате остаются измерители, главмех с чертежом, подходит другой мастер Стройбуммаша.
– Вот это титьки у рыжули. Вот это, я понимаю, коммуникация, дас ист фантастиш. Это же не переводчица, а тридцать три удовольствия!
– Макс, – злится главмех, ползая по опорам с рулеткой, – отвлекаешь.
– А что, немчура тебя задирижировала насмерть? Настроение попортила? Так присунь рыжику, Сергеич. У санта-клауса, поди, уже не стоит.
– Макс, блядь.
– Ну что стряслось с накатом?
– Надо бы ровнее, да? – робко вклинивается Валетов.
– Не надо, – раздражается выверщик, это второй из Казани, коллега Рамиля – Рафаил; вот же имена дивные у татарчат, думает Валетов, не то что у нас – Саня-Ваня.
Раздражается Рафаил, потому что десятую ночь работает с восьми до восьми без продыху, условия напряжные и в ночной столовой то слесарь какой наляжет пузом на его тарелку с котлетой, пока стоишь в очереди на раздаче, а сейчас вот повариха выдала щи, погрузив в них большие пальцы, как электроды.
– У шин есть малый поперечный наклон. Мы выверяли их точно, но после обтяжки анкеров и подливки их чуть повело. Из-за этого рельсы наверху отклоняются. Между ними межосевое не выдерживается.
Валетов понимающе кивает. Это как если под фундамент башни сбоку подложить копейку, то наверху башни будет отклонение от вертикали ого-го. У Валетова с геометрией всегда хорошо было, потому что геометрия – она как раз про порядок.
– Вот-вот! – вздыхает монтажник.
– Можно бы и прокладки подложить, – чешет в голове Абросимов. – Я у центровщиков пойду выпрашивать, у них ноль-десять как раз есть. Беда в кране! Эти опоры, наверно, только краном можно приподнять, чтобы прокладки всунуть, и межосевое исправится… Но Клара-то на гауче. А пуск никто переносить не будет…
– Может, ну его? – отмахивается геодезист. – Я в формуляре могу и ноли написать. Формуляр-то вы принимаете, а не немец.
– Фашик, блядь… Знаете, он тут сколько получает за присутствие? Его выписали из расчета в двести десять евро в час. Ссыт – а капают еврики, прикиньте. – Абросимов расстроен, фирмачи вечно заставляют его работать на износ, и тут же вздрагивает, оглянувшись. – О, хэллоу Штефан! Вэа из е коллег?
– Хи гоус аутсайд ту кол энавэ гай ту спик абаут проджэкт, – говорит помощник немца.
Он притворяется, что не знает, не слышал слова на «ф».
– Окей, ю шуд тел хим вэт ви вилл рэгуляр вис уив шимз, окей? Но нид ин кол.
– Ю файнд ит? Гуд ньюс! – радуется юный немец, показывает большой палец и бежит к санта-клаусу с доброй вестью: местные не будут лениться и сделают как надо.
– Фашики, хули с них взять, – здоровается с главным механиком, выверщиками, свежая смена монтажников, наконец-то наряд получили. – Ну что, мужики, ждем кран и ебемся с опорой? Дадите прокладки?
– Куда я демся. – И механик уходит клянчить прокладки у центровщиков, эти из Перми, они проверяют соосность редукторов и двигателей валов, что менялись.