Зато на новых рельсах наката Валетов ощущает главного механика и, конечно, фирмачей – по особой турбулентности кадров. Бегают тут быстрее, инструменты от рук отскакивают, а еще мечутся шорохи и тени, и давление в левом ухе. Левое ухо у Валетова щелкает на механиков, правое – на технологов, это на бумажном производстве партии-антагонисты, их диалектика тут все решает; а затем Валетов Абросимова видит. Там же бригада из восьми монтажников, их злой мастер-удмурт, говорит он так, будто язык длинный и ему мешает, ну совсем без уздечки, и заводится от раздражения, как от стартера, и накручивает себя, а если ничто не раздражает, то сидит на лавке в курилке с пустым лицом, но внутренне водит жалом – надо придираться, надо, иначе лапы кверху и гудбай. Рядом мнется невыспавшийся конструктор, другая пара выверщиков с Leica, тоже молодые-дерзкие с ноутбуками, оба в мобильниках, пахнут парфюмом, но выделяется, конечно, санта-клаус из Voith.
Валетов просачивается ближе к нему, бочком. Вслушивается в переводчицу.
Благодаря модернизации сушильная часть машины была удлинена, а накат, соответственно, перенесен дальше – на новые фундаментные плиты, их называют «шины»: шины ведь что у тачки, что у бумажной машины.
Ими как раз недоволен шеф-монтажник Voith, а именно – точностью установки шин. У него поверенный брусковый уровень точностью 0,02 миллиметра на метр, и его показания расходятся с измерениями выверщиков. Уровень нравится Валетову, он бы хотел его подержать. Ультимативная прямая форма с фрезерованным основанием, штрихованная ампула с пузырьком воздуха в идеальном центре литого корпуса. Эта вещь излучает достоинство полной слитности формы и функции – то, что людям не дано. И люди спорят. Пожилой дородный немец, голубоглазый как ледник, надув щеки, читает паспорт тахеометра, затем свидетельство о последней поверке. Он это делает
Бригада монтажников ворчит настырнее: плиты регулировали два дня назад, а пока ждали подливку – по ним поскакали таджики-строители, абы как сколачивающие вокруг плит опалубку, а герметика-то напшикали – ангар облепить можно! Плиты отрегулировали еще; через сутки они застыли; теперь поставили стойки, обтянули динамометрическим, на них – рельсы наката; от барабана наката бумага будет здесь передаваться на тамбурный валик, уже все собрано, никто регулировать прокладками в десятые доли миллиметров здесь не хочет.
Подбегает печально известный всему заводу монтажник Ломакин, в простонародье – Граф де Монташ. Предлагает «взорвать накат к хуям», ему это запросто. Главмех смеется истерически.
Наконец немец собирается в офис, чтобы порыться в документации по допускам. Как только уходит, стенания возрастают.
– Уберите фашика отсюда! – гневается один монтажник. – Всегда собирали точно под прибор, нигде проблем не было, никому тут нули не нужны.
– Четыре тридцать утра, блядь, – поддакивает другой.
– Он еще не видел, как валы на сушке стоят, – говорит выверщик. – Зачем здесь идеально ставить, если вся машина старая и разболтана?! Надо в среднее по отклонениям ставить, от нулей только хуже. Он как будто новую собирает, все хочет под проект.
– Ох блядь, – падает духом главмех Абросимов.
– А завтра перед пуском придет другой фашик, хе-хе, и будет недоволен.
– Так, ладно! – вспыхивает бригадир. – Пора меняться, мы здесь проеблись, а нам еще в подвале собирать натяжку… Он чего хочет?
– Он сказал, что верит своему уровню и дойче банку, а вашим измерениям – нет, – отвечает рыженькая переводчица Вероника.
И вспыхивает ярким цветом, повторяя армированный светильник у листорезки.
Вероника услышала многое сегодня. Ей кажется, что ее не любят еще больше, чем шеф-монтажника, потому что она вроде как двуязыкая шпионка, пойдет вот сейчас настучит… К счастью, ей вправду нужно бежать за иностранцем в административно-бытовой корпус. У них лучший кабинет из свободных: там кондиционер, чайник, тихо, никто не обзывается, к тому же ключи выдали от запирающегося, самого чистого туалета, «царский горшок». А тут потеешь, кожа жирнится и прыщи лезут.