– Как вам такой патриотизм?! – взвизгивает Каенов и тычет пальцем в оконное стекло, там на перекрестке обильно плюется и сморкается через ноздрю мужчина в спортивном пуховике. – Разве патриот плюнет на родную землю?! А вот этот! Да, этот! На свой Бэ-Эм-Вэ, на радиатор, гляньте, Святого Георгия примотал! Да я таких патриотов… на котлеты… на запчасти…
– И я… тоже негативно… – сдержанно кивает Валетов.
– Как много у нас работы, дорогой мой, – смахивает слезу из единственного глаза счастливый Каенов.
Валетов думает: бежать… следующая остановка… встать на кресло и броситься через спинку назад. Но руки у этого длинные. Схватит – кричать. Кондукторша. Полицию…
– А сохранение рода человеческого перед лицом катаклизмов, Валетов? А борьба с терроризмом? А степной орел?..
– Орел?
– Аквила нипаленсис, Валетов. Он вымирает. Я вам напомню, сколько у нас запланировано дел.
От этого «нас» у Валетова заболела голова.
Только теперь ему стало страшно. Он вправду откуда-то помнил этого человека, они в таком духе ведь и общались. И у «них» были дела. И это были важные дела, настолько важные, что забыть о них можно было, только хорошенько приложившись головой обо что-нибудь тяжелое, только выбив из себя это. Парикмахерша Таня в «Модной Еве» два раза говорила Валетову, он помнит – «ну и шрамище у вас на виске» – в девяносто девятом она ему это сказала и еще в седьмом году, и оба раза он не вспомнил откуда… Под вихрами кусочек кожи, в который будто ударили раскаленным прутом.
Неужели его все это время ждали забытые… э-э… коллеги?
Не верю, качает головой.
Или не помню?
Каенов отработанным движением ныряет в карман пальто, достает сложенный лист плотной белой бумаги, мелованной и глянцевитой, какую могла выдавать бумагоделательная машина, вдоль которой этой ночью ходил Валетов. Лист Каенов встряхивает манерно, как фокусник, и тот увеличивается.
С изумлением Валетов читает список дел, начертанный его почерком. Даже толстая линия, чуть мажущая от продавленного шарика в стержне, явно принадлежит ручке, привязанной к «паспортному столу» у будки ЧОПа. Это он писал, но – когда?!
– Ничего не понимаю, – говорит Валетов.
– Скипидар для нас опасен, – пожимает плечами Каенов.
Остановку пазик не замечает.
Нехорошо попахивает дизелем. Желтые облупившиеся поручни, что-то в оконном устройстве отчаянно дребезжит. С виброгашением в этих аппаратах совсем плохо, думает Валетов. В окне он обнаруживает, что автобус почти привез его обратно – на работу. Усиливается присутствие комбината, вареной целлюлозы, вон речка, а вот проехал «нивасик» мужа Тамары – едет за своей. Тамара же задержалась, все отпуск выпрашивает…
Валетов вдруг замечает, что его левая рука сама вытащила из сумки динозаврика.
– Да-да, ваши штучки, ваше зрение, сохранили, солнце мое, сохранили даже здесь, сберегли! – беснуется и вопит Каенов. – Мы же без вас совсем прекратили добычу юридия! Страна на последних запасах закона держится, скоро весь выйдет. Вы понимаете? Хотя Анжела-то на посту. Анжела хронологическую цензуру обойти может, но без вас… никто… но теперь! Теперь-то!..
– Чего?
– Юрский период и все динозавры России простаивают вхолостую, – объясняет Каенов. – Честно говоря, пока вы не используете Анжелу, у нас вся история зря простаивает…
– Анжелу?
– Ангел Времени, официально говоря. Двадцать семь лет, танцовщица из Балашихи.
У гражданина белая горячка, понимает Валетов.
Молчать. Тут уже ничто не поможет.
Бежать любой ценой…
По эстакаде автобус поднимается на возвышение трассы, ускоряется, и полосатые трубы теплоцентрали вдоль дороги будто шевелятся щупальцами.
Валетов каменеет.
Вдоль многих километров сверкающей льдом речки залегает на левом берегу, сокращаясь сложной перистальтикой, чудовищная гусеница. Под бетонными складками хитина пульсирует неприятная жизнь. Вокруг себя эта тварь объела укрытый снегом лес и обложилась квадратными сегментами своих же органов, бесстыдно показывая небу свои производственные мощности. В жвала корообдирочных барабанов малютки-симбионты подвозят ей лес. Он пилится и мнется, разжижается в циклопическом кишечнике и переваривается в той влажной гудящей полости, что обходил ночью Валетов, а наружу из чудовища выскакивают упаковки офсета белее куриного яйца.
Гусеница жрет лес и испражняется товаром.