Валетов снимает вытертую джинсовую сумку, а за ней и форменную куртку чоповца, замечая на плече след протектора. Коллизия, однако. Надевает видавший виды, но идеально сидящий синий пиджак. В жизни он бы так не поступил, но раз его довели, он им покажет, всем им. Водружает тирекса на столешницу хвостом и трехпалыми лапами. Устройство разработано и вибрирует на возможных добытчиц юридия? Допустим. Что это за катавасия – требуется еще вникнуть. А значит, надо еще покурить.
Валетов смотрит в зеркало напротив своего стола, курит, вспоминает все.
Пожалуй, он бы продолжил с уборщицы.
Уборщица та, с его завода, в его городе – вот что действительно важно.
Валетов поднимает трубку, жмет решетку, один, ноль, ноль, ноль, три и говорит новым голосом:
– Каенов, зайдите ко мне.
– Мы, я думаю, – сказал он, – сейчас выйдем и поглядим на эту штуку, великое дело – сделать что надо, пока оно не стало самым главным и неизбежным.
Лес – несвязный граф, представляющий объединение деревьев. Дерево – всякий связный граф, не имеющий циклов. Граф называется связным, если каждые две вершины его связные. Цикл – путь, в котором совпадают его начальная и конечная вершины.
Ма родила меня голым и чистым на кровать, упертую в жаркую батарею, и над кроватью было окно, в котором я в последующие годы наблюдал квадрат жизни. Глухое небо и серый снег сходились там по шву теплопровода. Вдоль него ездил автобус, пополняя трудовым ресурсом ТЭЦ. Остальное место в окне занимали сосны. Ма учила: из сосен извлекают терпентин – а сосны поистине терпеливы, стоят ровно в мороз и лето, всегда зеленые, – потом из терпентина производят скипидар.
Он требуется для обезжиривания наших лиц, для чистоты нашего дома и моей комнаты, где я родился из ма, а чистота – это битва с фирмо́й и формой.
Уже в пять лет я научился заклеивать малярной лентой фирму́ на упаковке кефира «Вятушка», и это получался просто кефир. Затем я освоил ножницы, создавшие мой пупок. Ими я срезал ярлыки на игрушках, на колготках и мохеровых свитерах из комиссионки, чтобы фирма́ не пачкала мое тело. По воскресеньям мы с ма разнимали на части корпуса холодильника и швейной машинки, и каждый раз ма с гордостью показывала чистоту вместо заводских шильдиков на механических узлах, или затертую наждаком торговую марку, или расплавленный зажигалкой оттиск фирмы́. Руки у ма были в мозолях, левая краснела дерматитом, она когда-то переборщила со скипидаром. Но у ма все равно лучшие руки на этом свете.
Позже к нам стала захаживать теть Женя. Она обнимала меня каракулевой шубой, вдавливая в себя, а я вглядывался в лоснящиеся черные завитки шубы, многочисленно-злобные завитки. Мне было дурно и душно от них, и ма морщилась. Однако единственная подруга ма не знала мое имя, вернее, ма представляла меня иначе, а теть Женя и это забывала, и, в общем, чистоту она не нарушала. Она продавала в овощной лавке, состояла из запаха картошки и лука, непобедимых бедер, зубов желтых и железных. Ее вытянутое лицо светилось из-под рыжей кущи, а перекладина плеч жестко пересекала общую худобу груди и живота. Полагаю, все оттого, что кровь из верха теть Жени отлила в низ – в круглый зад под кожаной юбкой и мощные икры, тем самым создав в них неиссякаемый запас ходьбы.
Теть Женя и вправду начинала с того, что моталась на другой конец города за канистрой коньяка, и ма ее за это очень ценила, ну а я закрывался у себя. Я изучал нетленные книги и наблюдал в окно социальные протоколы дворовых представителей. Меня, конечно, беспокоило присутствие теть Жени. Ма после нее нетвердо ходила. Лучше бы мы с ма, лежа на диване в зале, смотрели общедоступную мультипликацию и боевое кино, кассеты которого ма получает бесплатно в видеопрокате, потому что там добрый продавец в очках и с конским хвостом. Однажды я увидал, как он всходит по крыльцу, неся на плечах покорную женщину, перед тем приковав к поручню у подъезда ее коляску. Одета женщина была по-обычному, но выделялась зелеными мазками под глазами. И такая у нее была улыбка, будто никто до нее в этом мире и не улыбался. Я рассказал про них ма. Ма возразила, что продавец тот вовсе не добр, просто та женщина берет в два раза меньше, что явно было взрослой мудростью, до которой я не дорос.