Три тысячи единиц трудового ресурса копошатся в ее кишках, обустраивая непрерывность процесса. Ручейки пота стекают по глазам Валетова, но он и моргнуть не может… Да, он различает ту «новую машину гендира» на парковке – утоптанный след монстра, – сам гендир стоит на жирном гусеничном загривке, как на вершине холма. Он, как всегда, в своем пиджаке со стоячим воротником, кажется, даже бакенбарды его заметные видны, он в компании других руководителей, все там похожи на термитов, у него черные тонкие вожжи-усики, якобы для управления тварью…
Секунда – и видение, впечатавшись в сетчатку глаз, вибрируя во лбу, исчезает.
– А вот это правильно, – улыбается Каенов. – Вот это я понимаю, Валетов.
– Да что правильно? – не выдерживает, истерит Валетов. – Вы чего от меня хотите?! Какие шаги вы предпринимаете?
– Все шаги в соответствии с вашими предписаниями, – как-то вдруг вянет Каенов и уменьшается в росте.
Валетов видал такое на заводе. Каенов молчит, как разобранный обером молодой технолог или дурной слесарь, порвавший сушильную сетку гаечным.
Но долго молчать Каенов не может.
Ерзает, вздыхает. Опять заводит безумные речи, но уже оправдываясь, тише, а автобус все едет.
Говорит, что, согласно его орловедению, гербовые орлы плохо пропечатываются на душах людей и оттого не тащат их после смерти в котельную Валетова; всю эту процедуру – от согласия перед штамповкой до транспортировки воздушным путем – следует проработать заново. Что каждая покупка в этом капиталистическом аду юрского периода выдает человеку чек и особое, невидимое для обывателя, тавро – печать рыночной твари, логотип сотового оператора или логотип кроссовок, например, и это лого парит на орбите вокруг тела потребителя, их миллионы, и люди, собственно, созданы для того, чтобы быть носителями этих меток, у них такая Книга Жизни: твоя заправка, твой продуктовый, твои штанцы, кремик от прыщей и управдом, они все официально отпечатываются, чистеньких не бывает, и старина Майоров научился эти штучки видеть, и читать, и трансформировать. Можно какую-нибудь эмблемку насильно сорвать с природной орбиты и притянуть ближе к телу на определенном плане бытия, а то и вложить в самую плоть – и тогда человек мутирует. Майоров показывал Каенову редкие фотоснимки: был мужчина на экономическом форуме, один тип из топов, поплохело ему, госпитализировали, стали кровь из вены брать, а у него там сочится нефть марки Urals…
Пазик увозит бедного чоповца.
Прочь от родной вони промзоны – на федеральную трассу. Валетову хочется привстать, чтобы рассмотреть в зеркале заднего вида отражение водителя. Что-то в душе тоскливо умоляет: не надо. От облика водителя можно доломаться. А кондуктор? Не оборачивайся. Не проверяет – и хорошо, и ладненько, и от этого, своего коллеги, ты тоже лучше отвернись к окну, целее будешь…
В редких паузах безумных речей слышится Валетову гудок проезжающих фур, но пауз все меньше, а потом и вовсе нет. Через долгие часы, прислушавшись, он улавливает какое-то монгольское горловое гудение изнутри Каенова. Черная громада – пальто, голова, ручища, брюки – гудит и вибрирует, как воздушный компрессор в цеху. Веки Валетова тяжелеют… но он спохватывается, что так и не попросился остановиться и не вышел; что плохо сопротивлялся; что так нельзя; где такое видано… В окне закат, сверкает озеро чересчур правильной формы, ни одно дерево не торчит, все ровно, сидим тихо. Сквозь дрему Валетов заявляет:
– Я на карте такую дорогу не видел.
Каенов перестает гудеть:
– Она под картой.
Объяснение кажется Валетову самым здравым из всех слов Каенова, и с этим он засыпает.
Просыпается Валетов уже на свежем воздухе, автобус встал, двери открыты.
Каенов идет впереди черной прямоугольной фигурой. Снег под шагами хрустит особым звуком, подчеркивая их важность. Далеко по сторонам обступил сосновый лес. На небе ни облачка. Они идут к простому кирпичному дому в два этажа. Похоже на управление ЧОП, вообще похоже на что угодно, у дома еще казенные двери и красная табличка левее дверей. В какой-то момент Валетов опережает своего настырного спутника, а здание – чем ближе к нему подходишь – начинает расти вверх, хотя оставляет при себе свои два этажа, сохраняет свою ширину, и даже обычные окна из ПВХ остаются квадратными, но все-таки оно растет вверх в глазах Валетова.