К восьми годам ма поверила в мою ответственность и допустила меня к листам прозрачного пластика. Оставляя малый зазор сверху, я склеивал их по краям тюбиком клея, с которого предварительно соскоблил логотип. Я заливал в зазор скипидар, тот вставал между пластиком тонким слоем и при должном рвении не составлял в себе пузырей воздуха. Весь этот щит я крепил к экрану телика, чтобы нейтрализовать регулярное излучение фирмы́. Как ни странно, реклама, пущенная через скипидар, совсем не откладывалась в моей голове ни акустически, ни сменой картинок.
К тому времени мы с ма уже ходили среди народонаселения днем, а не ночью.
Порой я помогал ма убираться в тех конторах, где она убиралась, не будучи трудоустроенной. Я носил ведра с водой и протирал тряпкой поверхности. Любопытным женским лицам ма отвечала, что я – дальняя родня из Кирова. Они говорили: «А чего не видно вас?» А ма: «Мальчик у меня мерзнет» – и под локоть меня. А они липко глядели за нами, повторяя: «Это помет того чоповца?», «Ее же втроем оприходовали», «Свихнулась и бродит». Ма шептала: «Закрой уши, дуры сами тю-тю…» И я закрывал уши.
Я видел, что дети ходят в школу парами и стайками, у них чистые лица. Взрослые ходят и ездят на работу, и у них бывает одна лобовая морщина честности или переливчато-синие и ярко-красные признаки алкогольной тяги, расположенные от глаз до ротового устройства, или черты их скрыты курчавой, заиндевевшей на морозе порослью. Но у всех взрослых города – уверенный факт! – я замечал жировой несмываемый слой на лице. Вроде тюленьего жира из банки для обмороженных щек, ма держит такую банку в морозилке под окном, но это был не он.
Изредка я видал и ненцев, живших в чумах на равнине за городом. Они-то были чисты. Они разводили диетических оленей на природном ягеле; у оленей коровьи носы и замшевые рога. Их мясо нам было не по карману, потому я счастлив, что не питался дивным зверьем. Одна упряжка ненцев частенько неслась зимой мимо нашего дома. С помощью бинокля полевого я даже успевал рассмотреть ромбы на пимах, кожаные кисточки, толстые шерстяные капюшоны и солнцезащитные очки на смуглых лицах.
Относительно впечатлений могу заметить, что от людей мы с ма отличались всего-навсего обезжиренными лицами, перчатками хлопчатобумажными и очками защитными, омытыми скипидаром, чтобы, не боясь, взирать на вывески, неоновую рекламу, марки машин. Конечно, мы с ма еще отличались поступками. Я косвенно слышал от людей, что так не делают.
Я, например, узнав из телика об известном художнике Шишкине, с изумлением обнаружил его «Сосновый бор» у нас в коридоре. Он прикрывал дыру обоев, и этот «бор» не сильно отличался от бора, втиснутого в мое окно летом. Я тогда снял его втайне от ма и понес в ломбард, ведь из ломбарда она частенько возвращалась с рублями. Но главный мужчина за стойкой, увидев картину и узнав мою цену, обратил на меня такое звуковое давление, что я ринулся домой, да еще попался с картиной на глаза ма, и та стандартно реализовала подзатыльник.
При этом ма тоже могла вытворить номер. Например, я слышал из кровати, как она тихо одевается, открывает шкаф в прихожей и уходит на улицу. Осмотрев шкаф, я находил только отсутствие шлицевой отвертки, как будто ма шла наружу, чтобы что-то подкрутить в ночи. И так продолжалось неделю. А потом на день рождения она подарила мне куртку, как у Крепкого Орешка из боевого кино. Похвалилась: «Кевларовая». Однако я чувствительно нащупал в подкладке обвязанные бинтами железные таблички с цифрами и буквами: автономера. Но я не показал, что догадался; ма очень старалась. Пожалуй, такие вещи могли нас выделить.
Ну еще, по правилам ма, я не покупал в магазине, чтобы не кланяться кассовому аппарату, избегать чеков, ведь это значило бы запятнаться рыночной сделкой. Ходить я мог только к смуглым дельцам, что торговали стихийно, правда деньги у меня не водились.
Короче, разбираться с фирмо́й было не так уж трудно, это предмет внимания.
Но избегать государства, людей-в-форме – вот это высокий класс, это дело опыта.
Ма была настроена угрюмо. Говорила: они всегда будут приходить, а мы всегда будем скрываться. Поэтому я тренировался. Завидев полицейский уазик в окне, я мигом падал в кровать, долго лежал с ошпаренным сердцем. Ма никогда не водила меня к врачам, благодаря моему отменному здоровью, ведь я не приближался к сверстникам и не мог подхватить заразу. Помню, лютой зимой слег я с температурой, но жесткая рука ма растерла меня спиртом, хоть я и просил скипидару, вот и все заботы. Еще ма была против школы, это тоже госучреждение. Там на меня заведут аттестат, я мигом сожмусь в графах каких-то списков, а это противоречит нашей человечности. Людей из банка ма просила также обходить стороной, хотя (с улыбкой отмахивалась) им вряд ли до меня будет дело, но вот агенты пенсионного фонда… (тут она зловеще шипела) это худшее для нашей чистоты.