Ма думала о чем-то своем, теребила невидимые вещи пальцами, обтянутыми строительными перчатками. Диктор из своей усидчивой позы объявил, что наши военные кого-то убили. Наши ученые что-то открыли. В одном городе был пожар, а в другом столкнулись машины. Обезьяна-альбинос в дальневосточном зоопарке родила детеныша-альбиноса. Я порадовался за них в той форме, какую предписывал момент: растянул рот в улыбке, похлопал в ладоши.
Затем к нам нагрянула теть Женя. Она была в своей энергичной манере, от которой меня и вещи било током, и злобные, дико пахнущие завитки ее каракулевой шубы по-прежнему норовили меня облепить и удушить. Теть Женя протянула нам в подарок чей-то старый тостер. Таким способом она просилась в гости. Пока президент поздравлял наши гражданские личности (строго говоря – только ма), ма стерла с тостера краску, отвинтила дно крестовой отверткой, вынула нагревательный элемент, чтоб извести любые следы фирмы́, иссекла ножом надпись на вилке, а собрала все обратно криво. Тостер не грел. Ма было обидно, ведь теть Женя объясняла, что тостер привез один ее знакомец-вахтовик из столицы, с блошиного рынка. Это винтажный аппарат, рубленый кусок буржуйской стали и знатный витой шнур.
Ма было его жалко, а мне все равно.
Я тогда занимался другой задачей и даже в новогоднюю ночь думал о ней: я втихую несколько месяцев поджидал дорожный патруль в окне.
Иногда на повороте к ТЭЦ патруль стоял уазиком, следя за порядком дорожного движения. И всегда его хитро скрывали сосны. Но вот однажды, к весне, уазик встал ближе – и я дождался. Не выпуская из левой руки бинокля полевого, я сунул правую руку в штаны. Я сам обратился к этому, потому что больше не боялся. Я стал говорить этому громче и быстрее, пристально следя за полицией в машине. Когда с неба посыпались мерцающие звезды, пистолет в кобуре выстрелил (а я ощущал, что пистолет у него есть), сам человек-в-форме смешно дернулся и уронил фуражку на руль.
Я почистился, вернулся из уборной и понял окончательно.
Я никогда не спрашивал у ма, почему мы живем так, как живем, поэтому теперь мои вопросы оглушили ее:
– Зачем беречься фирмы́? Зачем сторониться контроля и порядка, и быть невидимкой, и исчезнуть без следа, когда настанет время умереть из жизни?
– Откуда ты взял такие вопросы?
– Ма, скажи.
Что-то мелькнуло в губах, но она удержала рот.
– Ты с кем-то познакомился?
– Нет, ты что…
– У тебя девчонка есть? – прищурилась ма, и я понял, что она нападает вслепую, чтобы молчать на мои вопросы.
Стало обидно: никакие девчонки меня не интересовали, они любят покупки и поболтать, я это знал через телик и через окно.
Но все равно в тот же день мы по расписанию сели у телика.
Я поднес ма пульт со свежими батарейками. Сердце мое билось ровно, хотя я впервые не почистил их наждаком от фирмы́. Это было серьезное нарушение порядка, впрочем, соответствующее переходному периоду моего характера. Ма взяла пульт – и содрогнулась от резкой боли, и отшвырнула его. Длинный ожог вспух на ее ладони. На лице отпечаталось мое предательство.
Вот тогда-то ма затолкала меня в комнату и закрыла надолго.
Там у меня имелись телогрейка, эмалированный горшок, книжный шкаф. Я прибавлял палочку к луне, получалась «Р», и света мне обещалось все больше, чтобы читать даже ночью. Я пил воду из бутылки с дырчатой крышкой для задорного полива алоэ; потом ел снег с карниза. Ма тем временем крушила шваброй наш дом. Благодаря диете я стал точнее сверять контуры локтевых костей с анатомией атласа. Ма замерла в районе кухни и, на мой слух, не двигалась сутки. Я знал, такое бывало, хоть и редко: когда ма вспомнит про меня и откроет дверь, она будет тяжело молчать из-за таблеток, ее взгляд заплутает в лохмах, ночнушку можно будет выкинуть, ее саму нужно будет протереть тряпочкой микрофибры, смоченной теплой водой. Я проиграю в голове старые извинения ма, сэкономив ей силы, а затем приготовлю еду.
Но теперь, после моего предательства, дверь отворила теть Женя.
– Ее увезла скорая, мальчик. Хочешь бутеры?
Я был не прочь поесть.
Я пошел на кухню, но задержался, разглядывая руины квартиры.
Теть Женя вышла из каракулевой шубы полуголой, запахло пряжей и аммиаком.
– Уф, кабачки нынче сметают в два счета, ящиками таскала, чуть не повесилась…
Она упала спиной на наш диван. Раскинула ноги в капроновых чулках так, что стала похожа на цыпленка табака. На всякий случай я прошел мимо, к комоду, повернул ключ, заперев отделение с бирюльками ма, и убрал ключ в карман.
– Так как насчет бутеров? – Теть Женя щелкнула пультом; не глядя в телик, по яркому беснующемуся свету я понял, что скипидарный щит содран. – Сбацай тосты, мальчик. Я же подарила вам…
Я отправился на кухню, разделал твердый ломоть хлеба, зарядил тостер.