Однажды, когда я стал совсем взрослым, я ждал возвращения ма с работы. Я читал про Историю Всего Живого, про больших тварей и долгие периоды, и шел мысленно по следам минувшего, и даже чувствовал, как смерть переодевается в метеорит и вылетает издалека, чтобы книгу закончить. Была тихота, и грела чугунная батарея. Вдруг в форточку влетел камень, обмотанный резинкой с мятым листком в линеечку. Он проскакал по ковру до моих тапок. На листке было написано: «Открой мальчик мы пришли с договором по поводу твоей пенсии, и нужна твоя подпись». Я так испугался, что забился в угол и еле дышал, и, кажется, потерял сознание.
Очнулся я на диване, ближе к ночи. Ма, добрая ма, сидя надо мной, разъяснила, что это и были агенты пенсионного фонда. Они всячески пытаются ловить меня, чтобы забрать мою подпись, но я никогда не узнаю, за что расписываюсь. Договор – страшная вещь, понять ее нам не под силу. Тут я перестал рыдать: опасность инсценировала ма! Ведь агентам неоткуда знать обо мне. Паспорта у меня нет, голографический орел не клеймил мое лицо, и нет у меня доходов.
Это было жестоко, но все-таки я был ей благодарен и не признался, что раскусил урок.
Получается, я взрослел. Я догонял ее.
Уже на следующее утро я ощущал себя особенно взрослым и чистым.
Я не знал ни людей, ни денег; не дотянулись до меня фирма́ и форма. Мои редкие следы надежно заметал снег. Мышцы мои звенели, туго намотанные на кости. Кровь сломя голову бежала по внутренним проводам. А розовая колбаса, до порога дома лишенная оболочки с брендом, жевалась элегантно и чистым кубарем катилась в живот. Наверное, это и называется Расцвет Сил.
Ожидая прихода ма, я включил телик.
Опять попался тот боевой фильм, где простой парень Данила слушал ладную музыку и расстреливал в городе Петербурге бандитов, мстя за брата. Мне нравилась его самостоятельность. Многих плохих людей Данила одолел без всякой помощи полиции. И впредь я считаю, что, планируя столкновение с бандитами, следует самому с честным лицом обрезать ствол ружья и начинить кусаными гвоздями. Однако вот что с фильмом было не так… Теперь, с грохотом первого выстрела, что-то толкнулось внизу моего живота. Дальше, не успел я опомниться, мое половое отделение приняло боеготовность и дало залп из прежде незаинтересованных резервов. Я удивился, но и будто расправил вторую пару плеч. Я почистился, вернулся из уборной, но на следующей перестрелке (герой убил авторитетное лицо на рынке) все повторилось, и больнее. А к титрам в меня как шомпол спереди воткнули. Тогда я больше не смотрел боевых фильмов.
Я выдумывал повод и убегал из гостиной, если ма включала новости. Там вечно пускали ракеты, ловили террористов, еще Израиль бился с Палестиной.
Я не хотел, чтоб ма видела, как оружие говорит со мной.
Стремясь поставить себе диагноз, я перечел книжный шкаф еще раз, удивляясь, что ма не считает названия издательств и библиотечные штампы ворованных книг фирмо́й. Все-таки из нашего правила насчет фирмы́, пачкающей чистоту, были исключения. В ходе поисков я обнаружил поэта-единомышленника моей ма, оставившего строки:
По поводу симпатии к оружию я ничего не нашел и стал осторожнее.
На День города я опять уловил предчувствие этого.
Вкралась холодная весна, жесткие сугробы щетинились окурками и сажей, лужи тянулись к ногам, а мы шли на главную площадь, и некоторые люди оглядывались на нас. Моя длинноватая куртка скрывала строптивую часть тела, но для надежности я еще сунул руку в карман, а другой держался за ма. Оно было здесь. Что-то от оружия. Я сжал себя, не давая приблизиться к форме оружия и недоумевая: какая еще напасть подобралась к нашей мирной площади Комсомольской? Столько людей и полиции, дети с флажками поют хором, яркие венки лежат у Ленина, а вдоль гастронома кашевары раздают в очередь перловку с тушенкой – как такое может быть? И я сжимал себя, чувствуя, что вот-вот потеряю контроль, если грохнет, пока ма не сказала:
– Пойдем, блин. Фейерверков не будет… Ты в порядке?
Я кивнул бледным лицом и кое-что понял.
Фейерверки дали с опозданием, когда мы вернулись к подъезду; они были тихие, как червяк в штанах.
Затем я жил по-обычному.
На Новый год мы принарядились, накрыли стол, стали смотреть итоговые новости, и я бдительно держал руку в кармане. Новости, как я понял, требовались, чтобы, повстречав знакомых на улице, можно было занять воздух разговором. А также чтобы мы с ма поступательно забыли о метровой кирпичной стене, отделяющей нас от всеобщей ночи. Забыли о пустоте, о холоде в таежной колючей тесьме вокруг нас, которую молнией туго сшивает и расшивает редкий поезд российской железной дороги, где пассажиры качаются и, собственно, пересказывают новости.