Я должен бросаться в глаза, чтобы на меня пялились, тыкали пальцем, смотрели вскользь, неосознанно – я должен запоминаться. Будет спрос на нашем рынке. Больше потребителей. Шире сфера влияния. Мое божество – жар-птица на эмблеме компании – будет довольно.
Когда исчезла грань между телом и костюмом, я сдался.
Ало.
Неизвестно, как долго я служил.
Кажется, меня не затрагивали процессы старения. Иногда я топился в каналах или вешался в подворотне. В грозу я забирался на крышу, обнимал антенну своего бога или громоотвод, запоминал лишь ослепительную вспышку и удар, что сминал корсеты в теле, выжигал дыру в затылке. Я, окутанный дымкой тлеющего плюша, игнорировал пожарную лестницу, бросался с высоты, но полет был недоступен чудовищной птице. Потом я поневоле восстанавливался на крыльце своего святилища.
Мне несвойственна естественная смерть.
Смерть – это для холопов, исполненных из мяса. А я холоп символический.
Я шастал по Васильевскому острову. Видел объявления о розыске, да, их расклеивали мои друзья. Моя человеческая фотография – я не мог прочесть имя. Буквы не складывались в целое, по ним словно струились капли невидимого дождя, сохраняя в сухости остальную область листка, и это было правильно, ибо ныне в мире главенствует имя «Ало».
Дважды на улице я видел девушку, от которой сводило судорогой мое плюшевое нутро. Ее лик, просвечивающий сквозь мельтешение меток рынка, что-то значил. Этот утраченный, архаичный символ пронзал меня, это была древняя связь, я рвался сквозь толпу и никогда не успевал его достичь. Все равно что бежать наперегонки с тенью. Дивные черты вязли во мне и путали. Со временем – более расплывчатые, как фотография, уходящая под толщу воды.
После этих встреч я сбивался с маршрута и бесцельно бродил в одиночестве. На меня не действовали знаки компаний-конкурентов. Зооморфные прислужники не пытались разорвать на части зазевавшегося пастыря от птицы-связиста. Не горело на мне ее клеймо. Сломанный жрец – не угроза. Маскот умирал тогда, когда накатывала первая, наивная, слишком громкая и навзрыд, но – любовь.
Я забывал ее лик, но помнил чувство.
И тогда в небе над головой пробуждалось солнце.
Оно резало короной тучи, расправляло лучи крыльев. Огненной грудью заслоняло собой заветные черты, от которых щемило даже комок искусственного меха. Глаза жар-птицы, покрывающей землю, ослепляли, а клюв разбухал и наливался белым светом. Он хлестал меня карающей плетью, выжигая еретические воспоминания, сомнения, подспудную боль…
Меня чинили и латали. Я готов был служить дальше.
И служил «Ало» вечность, одну-другую.
…Пока мое солнце не развалилось на куски. Жар-птица разбилась в пух и прах, и остался только размазанный ворох перьев, а под ним яйцо, обновление, и мир для меня перевернулся еще раз. То, что явилось вместо той «Ало», не имело названия и смысла, потому что оно и я были настроены на разные частоты, я отбился от господина. Места силы перестраивались под грядущий порядок; потребитель менял мышление. А меня, прежний облик «Ало», следовало уничтожить и заменить. Маскот морально устарел.
Кажется, это и называют «ребрендинг».
Агенты из моего бывшего офиса.
Они колесят в устаревших фургонах по городу и стирают жар-птицу из истории. Снимают рекламу нашей компании с билбордов. Вынимают плакаты из пилларов. Перекрашивают призматроны и утилизируют рекламные щиты. Вместе с ними меняют вывески и салоны связи, перепечатывают буклеты, удаляют следы старого бренда из интернета.
«Билборд», «пиллар», «интернет» – это на самом деле устаревшие слова, но я могу описывать только ими, пока происходит что-то похожее. Я так долго проповедовал в костюме Ало, что не заметил, как пролетел век. Я перепрыгнул даже через «дропы», «дивидайсеров» и «шмоки-токи». Мне не познать зависти к людям класса А+ c имплантами в мозгу. Горожане теперь чаще летают над городом, чем ездят по улицам. Некоторые разговаривают не устно, а от мозга к мозгу. Пищу печатают. Тело латают наноботы. Материнский инстинкт принимают в таблетках. Реклама научилась попадать сразу в кровь; на видимых поверхностях предметов ее изображают в редких разрешенных местах и только для самых бедных…
Это все совсем неважно, потому что я – не человек; меня это все не касается.
Я до сих пор вижу мертвых плюшевых уродцев.
У них красные поролоновые брюшки, синие обрубки крыльев, сломанные, свалявшиеся хвосты, раззявленные клювы. Их вывороченные тела свозят со всех концов старого города – музейного центра Петербурга будущего. Травля продолжается до сих пор. Я знаю: меня ищут и обязательно найдут. Я мешаю компании двигать товары под новым именем. Мой образ вносит путаницу на улицах; я – ненужное напоминание о ненужной вещи. Редкие торговые точки, мимо которых я прохожу, недополучают прибыль, потому что я искажаю поле и снижаю потребительский зуд на новинку.
Я наблюдаю за офисом с чердака соседнего здания.