Потом я спускаюсь на пролет, в курилку, растягиваюсь на ступенях, не заботясь о том, что помну пышный хвост (корсет из проволоки), и опять ищу молнии. Каково толстякам завязывать шнурки? Я знаю. Каждый раз, когда я с остервенением щупаю ноги, в брюхо упирается кусок подкладочного материала, который на променаде по Невскому добавляет мне очаровательной мультяшной пузатости. Ворот при наклоне давит на горло, я чувствую эту красную полосу под кадыком, как след удавки. Глаза наливаются дурной кровью, и кажется, что голова моя пухнет, увеличивается, как раз впору птичьему шлему.
Мое сипение эхом гуляет по подъезду. Меня вдруг пронзает острое одиночество.
Что могло статься с пожилым сторожем?..
Я безуспешно стучусь в офис, а потом спешу выбежать на проспект. Мне нужно к людям. Из-за заклинившего костюма мой рассудок грозит помутиться. К перилам в курилке приделана консервная банка. Крышка закатана на поручень; у нее острая рваная грань. Я мог бы располосовать свой наряд, но мне тут же видится вытекающая из-под искусственного меха кровь. Она бьет тугой струей, как из прохудившегося мешка, и я отказываюсь от консервы.
Я бегу, а четверка античных голов пялится мне вслед.
На воздухе легче.
Я хотел бы сунуться в салон «Ало», открытый здесь на первом этаже, но там огромная толпа, даже не протиснуться к стойке кассы, и потом – что я скажу администратору? Чтобы поднялся со мной в верхнее отделение и докричался до старика?.. Надо остановить кого-нибудь, например вон тех галдящих подростков, покинувших кинотеатр, и попросить расстегнуть пуговицы. Представить это как забавное происшествие. Да пускай меня засмеют, пускай тычут пальцами в мое багровое потное лицо на глазах у всех – лишь бы выбраться. Я двинулся к ребятам, но, видимо, окликнул их тихо – я же осип, – они меня просто обошли. Может, вон та красотка? Нет, она слишком деловита, чтобы обращать внимание на чудо в перьях…
Я потерянно двигался в толпе, устремившейся к метро. Им нет до меня дела. Решившись, я положил крыло на плечо хмурого мужика, который неторопливо шагал рядом. Он развернулся и резко толкнул меня в грудь, так что я едва не споткнулся о цепи, ограждающие тротуар. Кто-то шикнул на меня, кто-то осуждающе покачал головой. Закудахтали в сумерках невидимые паяцы. Между нами выросла стена похуже стеклянной витрины «Ало» – в оттенках красного и прихотливых линиях ветра.
Вентилятор перестал жужжать; батареек всегда хватало на одну смену. В горле пересохло. Вечерняя улица размылась, мутными пузырями набухли фонари и вывески, фары машин. Знакомый мне город со своими кариатидами, балюстрадами и мостами, новой отделкой старинных домов постепенно терял резкость. Наверно, это слезы. Из-за обиды и внезапной нерешительности, из-за отрезанности, стыда при мысли о том, чтобы клянчить помощь, и от самой нелепости своего положения. С нервами точно непорядок.
Я вспомнил сторожа, у которого, быть может, случился сердечный приступ, и решил: надо искать в толпе пожилых людей. Они милостивы и отзывчивы. Они прощают глупости и готовы помочь. Сразу же вспомнилась моя бабушка, уютный домик и сарай с курами, утки и гуси и запах навоза. Да-да, мне нужны старики, и я понесся от метро, подальше от молодых, которые к ночи становятся громче и разнузданнее.
Тупая ноющая боль от жужжания машин, от цоканья каблуков и разноголосицы вечерней толпы проникла под плюш и засела в голове. Я никак не мог протереть глаза, порой спотыкался или толкал людей. Я извинялся так часто, что это перешло в бормотание – тихое, сбивчивое, под стать походке. Я так и шел по Невскому, пока не свернул на Садовую и не стал бродить кругами по Сенной площади, шарахаясь от злых мужчин и надменных женщин. Но стариков не было, ни одного – небывальщина. Их всегда много утром, они любят бежать в поликлиники, стоять в очередях, торговать у метро… Дьявол так зажег фонари в этом городе, что напрочь скрыл стариков от меня.
Наконец я просто ударился клювом о столб, и кулер, отделенный ото рта сеткой, стукнул меня по зубам. Наверно, я здорово приложился, потому что окружающие предметы исказились, они вытягивались и сужались и с жуткой плавностью меняли пропорции, словно отражались в кривом зеркале. От боли я присел под фонарем – так, как это делают голуби, пыжась и клоня голову набок. Содрогаясь от частых, истерических ударов сердца, я тупо глядел перед собой.
Я закрывал левый глаз и видел площадь с выходом из метро, торговым центром и улицей Ефимова, которая начиналась аж за моей спиной.
Я закрывал правый глаз и видел Садовую улицу от трамвайных остановок и закусочных до цветочного магазина. Я привыкал к тому, что и как вижу.