Знала ли Франсуаза, что каждое арабское племя, каждая семья обладают собственной асабийей, передающейся из поколения в поколение? Было ли ей известно, как много значат ее сила и древность? Что эту связь невозможно ни уничтожить, ни разорвать?
— Ты действительно хотел сжечь оазис и убить всех его жителей? — вдруг жестко произнесла Жаклин, обращаясь к Фернану.
Тот заметно смутился.
— Я не знал, как пойдет дело. Предполагалось, что это только угроза.
— Но ты когда-нибудь делал это? Ты отдавал такие приказы?
— Ты полагаешь, я способен убивать женщин и детей?
— Но ты всегда воевал против арабов. Ты их презирал, ненавидел?
— Нет. Я чтил их культуру и веру. Я всегда считал, что они имеют право на уважение и национальное достоинство. Я выучил их язык, хотя это было нелегко.
— Я тоже знаю арабский, — неожиданно для себя произнесла девушка.
Фернан улыбнулся.
— Ты так быстро его выучила?
Взор Жаклин был устремлен вдаль; она казалась отрешенной, а еще в ней угадывалась некая суровая стойкость, способность противостоять всему на свете. Прежней беззаботной, наивной девушки больше не было, и Фернан это почувствовал.
— Я не учила. Я просто вспомнила.
В лице полковника отразилась невыразимая мука. Его губы дернулись, а руки сжали поводья. Это проклятое прошлое все время стояло за его спиной; он всегда знал, что когда-нибудь ему придется оглянуться назад, и оно покажет свой звериный оскал или злую усмешку. Ему не было суждено прожить жизнь, в которой все спокойно, определенно и предсказуемо.
— Ты все знаешь, — глухо произнес Фернан.
— Да.
— Откуда?
Тон Жаклин оставался бесстрастным.
— Моя настоящая семья добралась до этого оазиса, когда от их жилья осталось одно пепелище. Здешнее племя приняло их. Когда там появилась я, бедуины поразились моему сходству с сестрой, вот тогда и открылась правда. Я ничего не вспомнила, но мне все рассказали.
Мужчина и девушка не смотрели друг на друга, но оба чувствовали одно и то же. Каждый ощущал, как страдает другой.
— Ты… виделась с ними?
— С кем?
— С твоими… матерью и отцом.
Фернан буквально выдавил это. В его глазах застыло отчаяние, а губы сжались в тонкую линию.
— Да. Но мои душа и сердце их не признали.
— А… сестра?
— Ее там нет. Она ушла из оазиса — никто не ведает, почему, и не знает, куда. Но я бы очень хотела ее отыскать.
— Прости, если только сможешь, — тяжело произнес Фернан. — Франсуаза не могла иметь детей. Она все время металась, как будто ей чего-то не хватало. Говорила, что не видит впереди будущего. Мы приехали в оазис Туат к старухе-гадалке. А после случилось так, что Франсуаза увидела тебя и твою сестру. Она всегда была взбалмошной, чуть ли не на грани безумия. Она решила забрать с собой одну из вас, чтобы удочерить. Я был против, однако не сделал ничего, чтобы ей помешать.
— Почему я ничего не помню?
— Не знаю. Наверное, сыграло роль нервное потрясение. Тебя увезли среди ночи, вырвали из привычного мира, и ты была сама не своя.
— Я была вашей игрушкой?
— Я не знаю, кем ты была и есть для Франсуазы, — признался Фернан, — но для меня ты — единственная, безмерно любимая дочь!
Когда Жаклин увидела в его глазах слезы, на нее нахлынула волна нестерпимой нежности, такой, какая, равно как беспредельное отчаяние, способна разорвать душу на части. Усилием воли девушка подавила этот порыв. Ей надо было выяснить все до конца.
— А ты мог бы иметь детей?
— Наверное, да. Но тогда мне бы пришлось оставить Франсуазу.
— Она была богата, а ты — нет. Как получилось, что вы сошлись?
— Это был ее каприз. Возможно, у меня нет ни гордости, ни достоинства, но я всегда и во всем следовал ее воле. Хотя сейчас — не знаю, тяжело ли тебе будет это услышать — я намерен расстаться с нею.
— Почему?
— Всему и всегда наступает предел.
Жаклин молчала. Горечь была слишком огромной, чтобы она могла искренне и сполна ее высказать. Путешествие к истокам оказалось слишком мучительным. Кого она могла в этом винить? Людей, которые ее вырастили и воспитали? Бога, судьбу?
Любовь — это иллюзия, когда стираются все границы. Любовь — это то, чему она отдала бы и прошлое, и настоящее, и будущее. Жаклин чувствовала, что какая-то часть ее души умерла, но какая-то продолжает жить, как побеги на дереве, пусть и вырубленном почти до самого корня.
Она посмотрела на Фернана Ранделя. В жилах этого человека пульсировала кровь, которая казалась ей родной, и она промолвила:
— Я люблю тебя, папа.
Полковник содрогнулся всем телом.
— Ты по-прежнему называешь меня так и считаешь своим отцом?!
— Я буду называть тебя так и считать отцом до конца своей жизни.
Жаклин никогда не видела, как плачет взрослый мужчина, мужчина, прошедший войну и закаленный ею. То были слезы покаяния и очищения, исторгнутые самим сердцем.
Идрис не плакал при прощании с нею. Потому что, как бы то ни было, его воля сливалась с волей племени, с извечно установленными обычаями и традициями. Они оба принесли свою жертву и должны были получить хоть какую-то награду. Идрис сохранит свою власть, уважение племени, а она?