Все они мечтали о благородных кавалерах и грезили о Париже, тогда как перед глазами Жаклин стояло песчаное пространство, где даже легкий ветерок обдавал жаром, огромные веера пальм, бедуины, лошади, верблюды и шатры, шатры, шатры. И мечтала она только об Идрисе, хотя и знала, что это напрасно.
Сидя у Ивонны дома в кругу легкомысленных барышень, девушка думала о том, что их жизнь течет своим чередом, тогда как в ее судьбе будто что-то остановилось. Она словно стояла перед закрытыми дверями, которые никогда не откроются. Прошлое может очень сильно ранить именно невозможностью стать настоящим.
Жаклин спрашивала себя, что бы сказала Ивонна и другие подруги, узнав, что она не француженка, а арабка, что у нее есть и другое имя, не такое броское и яркое, сверкающее, словно звезда в ночи, зато настоящее, родное? Что она носила одежду бедуинки, сняв и чулки, и панталоны, и нижнюю юбку, — то есть ходила почти голой?
Что она полюбила араба и что она уже не девственница? Что она может рассказать им, но никогда не расскажет о том, как способны соединяться тела и души двоих, а их сердца биться в едином сладостном ритме.
Порой за любовь приходится платить отверженностью, отчаянием, горем. И при этом продолжать воспринимать ее как величайший дар судьбы.
Когда девушка видела местных служанок, приходивших в их дом, она с трудом сдерживалась, чтобы не сказать: «Я — одна из вас!» Она тайком слушала их разговоры, и арабский язык казался ей неземной музыкой.
Жаклин часто просыпалась с мыслью, что не знает, как ей быть и куда идти. Она желала разыскать сестру, но где? И как сохранить эти поиски втайне от матери?
Фернан Рандель по-прежнему жил отдельно от семьи. Девушка не замечала, чтобы мать сильно огорчалась по поводу его отсутствия. По-видимому, Франсуаза полагала, что рано или поздно он вернется. «Преданный дворовый пес не может убежать далеко» — вот как она рассуждала.
Девушке причиняли боль мысли о том, что она никогда не была по-настоящему близка с женщиной, решившей, что она должна стать ее дочерью. Фернану она смогла рассказать правду, но Франсуазе — нет. Жаклин было страшно даже подумать об том.
Иногда Жаклин приходило в голову, что было бы, если б Франсуаза выбрала не ее, а Анджум? Ведь они казались совершенно одинаковыми! Тогда бы все было наоборот. И кому из них в этом случае достался бы Идрис? Скорее всего, как и сейчас — никому.
Девушка возлагала большие надежды на разговор с Симоном Корто, но и тут ее постигло разочарование. То ли в связи с учениями, то ли по какой-то иной причине полк, в котором он служил, был временно переброшен в другое место.
Сперва Жаклин подумала, что это было сделано специально и не кем-нибудь, а Фернаном Ранделем, но во время очередной встречи с отцом она узнала, что его отстранили от командования и что он ждет, как решится его судьба.
А еще отец обмолвился, что неоднократно посещавший их дом лейтенант поспешно сочетался браком с какой-то неизвестной девушкой, что очень удивило Жаклин. Хотя, наверное, тут было нечему удивляться, потому что живущие в колонии мужчины использовали любой шанс, чтобы обзавестись спутницей жизни.
Иногда она тайком вынимала ожерелье Анджум и разглядывала его. Это украшение соприкасалось с плотью ее сестры, сестры, которая казалась дразняще неуловимой. Ее след постоянно ускользал, и если б не ожерелье, Жаклин могло бы почудиться, что Анджум вовсе не существует на свете.
Зрелые люди способны переживать горе в одиночестве. Юным такое не под силу. Пришел момент, когда Жаклин почувствовала, что ей необходимо с кем-то поделиться.
Поразмыслив, девушка выбрала в наперсницы Берту де Роземильи. Почему? Потому что та была неприкаянной и одинокой. Потому что ее судьба тоже казалась необычной, хотя и не в такой степени, как судьба Жаклин. Потому что она была старше и производила впечатление рассудительного, умного и душевного человека.
Все произошло в будничной обстановке, когда Берта, как всегда по утрам, расчесывала волосы Жаклин. Окна в комнате были открыты. Не успевшая испариться роса сверкала, как бриллианты, в переплетении тянувшихся по стенам виноградных лоз. Деревья в саду плавно раскачивались и будто шептались, когда по ним пробегал легкий ветерок. Рисунок их стволов напоминал чеканные узоры на арабских браслетах. В изумрудной листве чирикал и свистел целый хор беспокойных и радостных птиц. Над яркими клумбами кружили шмели и стрекозы.
— Вы ни о чем меня не расспрашивали, Берта. Почему? — вдруг произнесла Жаклин.
Движения рук мадемуазель де Роземильи замедлились.
— Что вы имеете в виду?
— То, что было со мной в оазисе.
— Я полагала, вы достаточно настрадались, чтобы ворошить эти воспоминания.
— Там и тогда я не страдала. Я страдаю здесь и сейчас.
Берта отложила гребень и слегка склонилась над девушкой. В ее серых глазах появилось выражение участия и тревоги.
— Что случилось? — просто спросила она.
— В оазисе я полюбила. И я потеряла невинность.
— О! — только и произнесла Берта.
— Вернее, не потеряла, а отдала единственному мужчине, который мне нужен. И я ни о чем не жалею, — добавила Жаклин.