Здешняя действительность напоминала живой цветистый ковер; девушку не смущало даже обилие обожженной солнцем, истомленной тяжким трудом бедноты: тощих мужчин и женщин в грязных рубахах, еще грязнее, чем в Айн ал-Фрас, где каждая капля воды на вес золота; голых детей.
— Куда мы теперь? — очнувшись от грез, спросила Кульзум свою спутницу, когда они проехали через квартал, где пахло нечистотами, прогорклым маслом и человеческим потом.
— На рынок. Верблюд нам в городе не нужен: его надо продать.
Кульзум было жаль отцовского верблюда. Тот был уже немолод. В чьи руки он попадет? Не пустят ли его на мясо? Для бедуинов животные — это всегда больше, чем просто неразумные твари: соратники и друзья, помогающие выживать.
— А если все же оставить?
— И чем ты будешь его кормить? К тому же на нем клеймо! Ты что, хочешь, чтобы все поняли, откуда ты сбежала!
Услышав такое, Кульзум прикусила язык. Внезапно она словно спустилась на землю. В оазисе она была принцессой, а кем станет здесь?
— Где живет твоя тетя? — спросила она, стараясь скрыть тревогу.
— Я точно не помню. Вот приедем на рынок, там все и узнаем.
Тон Хасибы был полон уверенности. Она явно знала, что следует делать, она несла с собой дух перемен. Возможно, ей все-таки стоило доверять?
Рынок ошеломил Кульзум: она никогда не бывала в такой толчее. Ей мучительно хотелось обхватить голову руками и спрятаться от всего и от всех.
Заметив ее состояние, Хасиба сказала:
— Ты посиди здесь. Я избавлюсь от верблюда, узнаю, где живет тетка, и вернусь за тобой.
Обрадованная возможностью немного передохнуть, Кульзум присела возле стены какого-то дома, где была тень.
Хасиба ушла, не оглядываясь. Сперва Кульзум просто сидела, наблюдая за суетливой толпой, а потом принялась ждать. Она ждала и час, и два, и три, а может, и больше. Хасиба не возвращалась. В какой-то миг Кульзум поняла, что все, что было при них, осталось притороченным к седлу верблюда, в том числе и расшитая бисером сумка, где хранились ее украшения. На миг девушку охватила паника, и все же она еще продолжала верить в то, что Хасиба вернется.
Сидя возле стены, Кульзум думала о пустыне, нетронутой, суровой пустыне, где все краски природы сводятся к нескольким простым мазкам, где необычайно соседство жизни и смерти. Вспоминала родной оазис, где можно жить во многом первобытной, зато очень понятной и простой жизнью, где рассвет напоминает только что распустившийся цветок магнолии, где в полдень в белом от зноя небе кружат черные птицы, где солнце день ото дня не блекнет, а деревья никогда не сбрасывают листву.
Если б только не эта ужасная помолвка! Возможно, она бы смогла наслаждаться жизнью, даже не выйдя замуж. О, если б только не этот позор, на который ее обрек Идрис, не дурная слава, что легла на всю их семью! Почему женщины столь бесправны, столь зависимы от мужчин, молвы и судьбы!
Кульзум мучительно хотелось пить и есть. В стоявшей напротив лавке продавали прохладный каркаде, а по соседству варили жирный плов: над дорогой дрожал ароматный, нестерпимо дразнящий дым.
Но у Кульзум не было денег; вдобавок она боялась сдвинуться с места. Куда она сможет пойти в этом городе, где не знает никого и ничего?!
Теперь стало ясно, что Хасиба ее обманула и что она не вернется. Да и чего было ждать от богохульствующей женщины, не боявшейся гнева самого Аллаха!
На самом деле Хасиба сбыла с рук верблюда в первом же примыкавшем к рынку проулке какому-то пройдохе за ничтожную цену. Перед этим она отцепила от седла сумку Кульзум. У нее не было никакой тетки, зато она получила украшения. И еще ее душу тешило чувство мести, осознание того, что она все же взяла верх над сильным полом, коему Аллах подарил возможность управлять этим миром.
А Кульзум продолжала сидеть на том же месте, ослепленная своим страхом и своими слезами; прохожие сновали мимо, и никто не обращал на девушку никакого внимания.
Когда прошел день и наступила ночь, Кульзум легла возле все той же стены и постаралась уснуть. Ей было неуютно, холодно, жестко, но она так измучилась и устала, что вскоре ее тяжелые веки закрылись сами собой, и она провалилась в спокойную, безликую, всепоглощающую пустоту.
Наби возвращался в масхаб из мечети после утренней пятничной молитвы. Рассвет уже разлил вокруг свои сказочно-нежные, розоватые и лиловые краски, а по дорожной пыли веером раскинулись тени колыхавшихся над головой ветвей.
Юноша пребывал в благостном настроении, отчасти потому, что наконец поговорил с муллой. Поговорил о том белом, которому помогал изучать арабский язык и основы мусульманской религии.
К радости Наби, мулла одобрил его поступок. Он сказал:
— Вспомни слова Пророка: «Если кто-то использует имя Аллаха ради своей выгоды, он однажды обнаружит свое истинное лицо». Ты использовал имя Всевышнего, но для благородной цели, ибо каждый обращенный в истинную религию для Аллаха — словно звезда в темной ночи и крупица золота в груде песка.