А потом Берта сказала:
— Я боюсь возвращаться. Мне стыдно смотреть в глаза твоей жене и дочери.
— Прошу тебя, потерпи! — взмолился Фернан. — Ты единственная женщина, которую Франсуаза никогда не заподозрит в близких отношениях со мной. Если ты уйдешь, она сразу обо всем догадается. А я не хочу, чтобы она знала правду. Она способна выйти из себя, впасть в бешенство, она может тебе навредить. К тому же в этом случае она наверняка откажется подписывать бумаги о разводе. Когда мы поженимся, она уже не сумеет ничего сделать. Франсуаза никогда ни о ком не думала, никого не жалела, потому и тебе не стоит этого делать. Во всяком случае — по отношении к ней.
— Мне кажется, мадам Рандель искренне любит Жаклин, — заметила Берта.
— Она все время пыталась искоренить ее истинную природу, — с горечью произнес полковник.
— Если ей и удалось это сделать, то не до конца, — ответила Берта, подумав, что не решится рассказать Фернану о том, что случилось с его дочерью, когда она была в пустыне, как не сможет признаться Жаклин в том, что была близка с ее отцом.
Перед тем как уйти, она захотела привести себя в порядок, и полковник отвел ее в соседнее помещение, где были умывальник и таз, а на стене висело зеркало, к которому Берта сперва не смела подойти и в которое все-таки заглянула.
Она боялась увидеть в своих глазах боль. А еще — бьющий наотмашь стыд и пронзительную вину. Берта удивилась, что ничего этого не было. Был новый, спокойный, отнюдь не затравленный взгляд человека, в эти мгновения бесконечно далекого от земной суеты.
Она наконец поверила в то, что красива. Цвет лица был ровным, кожа — матовой, гладкой, губы — нежно изогнутыми, глаза сияли; распущенные, но не спутанные волосы волнами спадали на плечи.
Берта больше не желала думать о себе, как о порочной женщине. Она была просто женщиной.
Какое значение имела ее хромота, если любимый ею мужчина принимал ее такой, какова она есть!
В интимные минуты Фернан произнес фразу: «Твой аромат чистый и какой-то неземной». Он все время подчеркивал ее чистоту. Возможно, он все же был прав?
Когда она вернулась в ту комнату, уже одетый полковник крепко прижал ее к себе.
— Как бы я хотел провести с тобою всю ночь! Клянусь, когда-нибудь ты станешь и засыпать, и просыпаться в моих объятиях.
Он не желал ее отпускать, но другого выхода не было. Хотя на посещение лавок и магазинов у Берты уходило куда больше времени, чем у других людей, Франсуаза могла что-то заподозрить.
— Не провожай меня, — сказала молодая женщина, — нас не должны видеть вместе.
На сей раз Берте не чудилось, будто ее преследуют взгляды прохожих. Она ни на кого не смотрела, она сосредоточилась на себе. Ей было тяжелее идти, чем обычно, потому что она пережила серьезное потрясение и возвращалась туда, где ей придется притворяться и лгать. Но она говорила себе, что обратной дороги нет, а значит, предстоит идти по той, какую для нее выбрали Бог, судьба и она сама.
Она должна превозмочь свои страхи, нерешительность и гнетущее чувство неполноценности, прежде казавшееся неизлечимым. Берта не хотела бороться, но она знала, что ей придется это делать, если она хочет сберечь свою любовь.
Здесь стояло много красивых домов, поражавших совершенством пропорций и построенных на века, с высокими колоннами и широкими каменными ступенями. Зеленые террасы спускались к самому морю, где в небольших голубых и прозрачных, как зеркало, бухтах были пришвартованы судна, своими белыми парусами напоминавшие сказочных птиц.
За оградами садов было полно цветов; их поливали бесценной водой, и они источали дивный аромат, что тоже служило признаком богатства и благородства.
Улицы в этом квартале были удивительно ровными и сверкали под солнцем так, словно были посыпаны алмазами. По одной из них под удивленными взглядами французов медленно и робко двигалась женщина в покрывале.
Собираясь на поиски Байсан, Анджум трусила, однако упорства, как и всем бедуинам, ей было не занимать. Этого требовали условия их жизни, проходящей в жестоком единоборстве с природой. Чего стоило противостояние безжалостным пескам, ежеминутно наступавшим на оазис!
Изо дня в день бедуины вывозили на ослах, выволакивали в корзинах навеянный ветром песок. Это был настоящий сизифов труд — работа, которой нет конца.
Вот так и Анджум была готова искать сестру, даже если на это придется потратить целую жизнь.
Девушка надела покрывало, хотя и не привыкла к нему, надела, потому что слышала, что женщину в покрывале европейцы обойдут десятой дорогой, а вот к той, чье лицо открыто, могут проявить неуважительный интерес.
Когда у нее спросили «вы не заблудились, мадам?», она бросилась бежать. Анджум еще не осознавала того, что может остановиться и сказать «я жена французского офицера» и даже назвать свою фамилию.
Ее пугали кварталы, где жили люди, не знающие нужды. С этих вершин домики арабов казались белыми ракушками, прилепившимися к горе. И она знала, как там убого и бедно.