Конечно, на свете было немало богатых мусульман; однако, будучи слишком гордыми, они предпочли переехать в другие части страны, и теперь в их роскошных домах жили европейцы.
Кто их создал такими? И почему они верили в другого Бога? Можно ли было назвать их высшими существами? Анджум не задавалась подобными вопросами, ибо за ее спиной стояла пустыня — величайшее и единственно вечное из всего сотворенного Аллахом на этой земле, пожалуй, не считая океана.
Желающие принизить других людей и возвысить себя строили огромные дома и даже дворцы, но Анджум познала мощь и власть песков, не подавляющие достоинство человека, не уничтожавшие его личность. Европейцы же не ведали о законах пустыни.
Но Симон знал или, по крайней мере, хотел узнать. И — как догадывалась Анджум — человек, которого Байсан считала своим отцом и ради которого покинула оазис и даже Идриса, тоже многое понимал. Он представлялся ей очень серьезным врагом, потому девушка без конца повторяла себе, что ей надо быть осторожной, потому что враг, которому что-либо известно о тебе и твоем мире, опасен вдвойне.
Анджум помог Наби. Он написал по-французски на бумажке «Фернан Рандель». Она добилась от него этого какой-то простенькой хитростью, ибо хотя он и был очень умен, при этом оставался на редкость простодушным. Этот юноша много размышлял и рассуждал о возвышенном, но плохо знал реальную жизнь. Годы, проведенные в масхабе в качестве ученика, а потом учителя, окончательно оторвали его от действительности.
Наби пришел в дом Гузун, чтобы заплатить за содержание Кульзум. Анджум возмущала эта ситуация. Похоже, сестра Кабира считала, что так и надо. Чужие люди должны заботиться о ней, как о принцессе. Если б не Гузун, которая заставляла ее работать, она бы вообще ничего не делала. Вдобавок Кульзум не скрывала своего, как подозревала Анджум, корыстного интереса к Наби.
Увидев какую-то лавку, которую держал во французском квартале араб (как правило, там продавались украшения и сувениры), девушка рискнула войти внутрь. Здесь царила радостная, но фальшивая пестрота дешевых изделий, которые неопытные покупатели зачастую принимали за настоящие и дорогие. Когда Анджум попробовала заговорить с торговцем, тот принялся ее гнать и даже плюнул ей вслед, возмущенный тем, что арабская женщина разыскивает какого-то француза.
Девушка поняла, что она может обратиться только к европейцу.
Она бродила несколько часов, пока не рискнула подойти к человеку, чем-то напоминавшему ей Симона, и показать ему бумажку. Тот принялся объяснять, а увидев, что Анджум не понимает ни слова, просто отвел ее к дому полковника.
С виду это был не такой уж богатый дом. Виноградные лозы, обвивавшие довольно низкую ограду, поблескивали на солнце, а растущая вдоль дороги бугенвилея была белой от пыли.
Анджум долго стояла, завороженно глядя на жилище, где обитала ее сестра, пока не сообразила, что ее могут заметить. При мысли о том, что Байсан в любой миг может выйти из этих ворот, у девушки бешено застучало сердце. Ей были непонятны обычаи европейцев, незнаком уклад их жизни, манера общаться друг с другом, хотя она и была замужем за одним из них.
Неожиданная мысль заставила Анджум напрячься. Как же она была глупа! Симон стремился к ней, а она к нему — нет. Она не сделала ничего для того, чтобы сократить расстояние между ними. А теперь он, возможно, не вернется обратно. Ее пронзила тоска, она поняла, что очень скучает по своему мужу.
Устав от бесплодного ожидания, девушка подошла к ограде и попыталась заглянуть в сад. Анджум видела, что на террасе в плетеном кресле сидит женщина, но не могла разглядеть, кто это. Ей мешало покрывало. Тогда она быстрым и несколько вороватым движением подняла его и привстала на цыпочки. Нет, кажется, это была не Байсан.
На террасе сидела Франсуаза. На коленях женщины лежал небольшой, но опасный предмет. В мрачной неподвижности ее темных глаз таилась угроза. Сейчас в ее душе не было ни боли, ни тревоги, ни страха, только ненависть — такая же холодная, как металл, из которого было сделано оружие, которое она купила несколько дней назад.
При виде револьвера Берта де Роземильи побледнела от ужаса, а Жаклин с тревогой спросила мать:
— Зачем тебе это?
— С тех пор, как на нас напали арабы, а твой отец больше здесь не живет, я не ощущаю себя в безопасности, — небрежно ответила Франсуаза.
— Можно нанять дополнительную охрану.
— Я хочу быть уверенной в том, что сама сумею себя защитить.
Она с утра до вечера упражнялась в стрельбе по пустым бутылкам и другим мишеням и довольно быстро овладела оружием.
Франсуаза погладила револьвер, потом взвесила на ладони. Она сама не до конца понимала, зачем он ей нужен: для пущей уверенности в себе или для того, чтобы в самом деле кого-нибудь застрелить.