— Анджум! — Отстранившись, Симон пристально посмотрел ей в глаза, и в его голосе прозвучали суровость, тревога и непреклонность: — Ты не думала о том, что эта женщина, мадам Рандель, потеряв в лице Жаклин свою дочь, способна навредить и ей?
Этим было все сказано. Анджум заметно сникла, ее плечи согнулись, а в глазах застыла печаль.
«Это все, — с тоской подумал Симон. — Цель, ради которой она покинула оазис, не будет достигнута. И зачем ей тогда я и этот брак?»
Ему было больно видеть в глазах Анджум отражение ее разбитых надежд и сознавать, что его надежды тоже погублены.
Он был глуп, полагая, что столь необычная, почти безумная мечта сбылась так легко. Разве способно семя любви прорасти на почве единения таких разных культур? Разве можно сделать свою жизнь понятной для другого человека, как бы глубока ни была любовь, если этот человек вырос в совершенно иных условиях?
Внезапно Симон ощутил, как сильно устал. День ото дня солнце нещадно палило, и огромное, почти бескрайнее пространство представлялось лейтенанту тесной и жаркой клеткой. Сердце неистово билось о ребра, кровь бешено пульсировала в висках, все тело требовало освобождения.
В пустыне европейцы были отданы во власть случая, на откуп чего-то непредсказуемого, нелепого. Какой-то безумец натравил один народ на другой, и эти народы воевали в безумном ослеплении, покоряясь чужой воле, не ведая, что творят, не чувствуя никакой вины.
Стычка с арабами была безжалостной и быстрой. Большинство белых солдат абсолютно не умели присматриваться к местности, распознавать звуки. Для них пески были чем-то однообразным и пустым, а между тем именно в этом, кажущемся абсолютно безлюдным пространстве опасность появлялась словно бы ниоткуда. Но Симон уже побывал в пустыне и знал, что перед безмолвной застывшей стихией человек, тем более белый, — всего лишь ничтожная букашка, могущая быть раздавленной в любую минуту.
Он очнулся от голоса Анджум:
— Тебе что-нибудь нужно?
Симон встрепенулся.
— Ванна — это было бы чудесно. Я весь в пыли и песке!
Существовало еще одно, чего он лишился, — возможности посещать баню вместе со всеми. Иначе сослуживцы сразу заметили бы, что он принял ислам.
Ванны не было, но нашелся жестяной бак, в котором мог поместиться взрослый человек.
Симон взялся натаскать воды, а Анджум сказала, что постирает его одежду. Он носил ведра, обливаясь водой, шутя и смеясь, и постепенно к ним обоим отчасти вернулось хорошее настроение.
Потом он разделся и влез в бак, а она взяла и понюхала его одежду. То был запах мужчины, который был ей бесконечно далек, но вместе с тем удивительно близок. Просто Анджум еще не осознала до конца, что Симон — ее муж.
Сидя в баке, молодой человек попросил девушку:
— Пожалуйста, помоги мне!
Анджум взяла мочалку и застенчиво, неловко принялась тереть его спину. Ни у кого из женщин ее племени, ее народа не было такого мужа. С кожей белой, словно сияющий на солнце песок, и такой мягкой и нежной.
Какое необычное у него тело! Забывшись, она провела ладонью по его предплечью. Симон с благоговением наблюдал, как ее смуглая рука гладит его светлую кожу. Внезапно все вокруг преобразилось. Словно что-то минуту назад бывшее непонятным и далеким, сделалось доступным и близким.
— Я ушла из оазиса не только для того, чтобы разыскать сестру. Я сделала это еще и ради тебя, — вдруг сказала Анджум.
— Чтобы спасти мне жизнь?
— Чтобы быть с тобой.
Они посмотрели друг на друга, и с их глаз будто спала какая-то пелена. Они были молоды, они полюбили друг друга вопреки всем обычаям и запретам, они поженились. Но лишь в этот миг оба почувствовали, что их жизнь может стать одной на двоих.
Внезапно Симон рассмеялся, и следом, как колокольчик, зазвенел смех Анджум.
Взявшись руками за край бака, молодой человек выбрался из него. Он был голым, да вдобавок готовым к тому, чтобы овладеть женщиной, но на сей раз Анджум не смутилась и не испугалась. Он поспешно вытерся поданным ему полотенцем, а потом будто какой-то порыв бросил их с Анджум друг к другу и заставил слиться в лихорадочном сладком поцелуе. Не будучи в силах ждать и терпеть, Симон сорвал с нее рубашку, и они оба лишились способности что-либо думать и понимать.
Желание и страсть были острее любого ножа, потому Анджум не почувствовала боли. Их слияние было поспешным, безудержным, бурным, будто на краю жизни и смерти, и удовольствие растекалось по телу, словно горячий мед.
Симон поразился тому, как изменились его ощущения после простой операции, насколько полнее и ярче он чувствовал женщину. Или дело было в том, что он впервые обладал той, которую полюбил?
Он проложил тропинки в местах нехоженых, как сама пустыня. И дело было не в невинности Анджум, а в чем-то другом. Она впустила его в сердцевину чего-то такого, что не имело названия. Отдала ему ключ от своего потаенного мира. Открылась и отдалась сполна всем своим существом. Его притягивал и возбуждал цвет ее кожи, опьянял ее пряный чужеземный дух, поражала необычность культуры и веры.
Они тяжело дышали, пытаясь унять бешено бьющиеся сердца.