— Завтра приезжает сын шейха. Будет большой праздник. Предстоит много дел.
— Зато поедим мяса и соленого сыра!
Анджум замерла. Ей хотелось немедленно броситься в шатер и привести себя в порядок. Она решила, что оденется как можно лучше и попытается украсить себя, хотя… Возможно, Идрис ее даже не вспомнит.
Девушка с трудом дождалась конца работы. В шатре ее родителей никогда не было зеркал, и она воспользовалась медным блюдом, которое попросила у соседей. Как следует начистив его песком, Анджум попыталась разглядеть свое отражение.
Строгие и четкие черты лица, синий треугольник на лбу, множество косичек. Жаль, что ее рубашка была ветхой и старой, много раз наставленной по подолу, а шею украшали глиняные бусы, не стоившие ровным счетом ничего.
Подаренное Идрисом ожерелье Анджум хранила завернутым в тряпицу. Теперь она извлекла его и надела как величайшую драгоценность.
Она вовсе не думала о сыне шейха, как о возможном покровителе. Не посещали ее и мысли о том, что имеет отношение к браку. Идрис был для нее предельно близким существом, некогда приоткрывшим ей двери в другой, более красочный, полнокровный и совершенный мир.
На следующее утро Анджум проснулась с мыслью о юноше, мигом наполнившей ее душу чистой и светлой радостью.
Она поспешила выбраться из шатра. Из-за горизонта выкатилось огромное красное солнце, и песок сделался розовым, как если б его усыпали лепестки цветущего миндаля.
Анджум знала, что сегодня, как и всегда, ей придется трудиться, что она не может праздно ждать приезда Идриса. И все же она надеялась ускользнуть, чтобы встретить его, даже если ей вновь придется стоять позади всех.
В тот день она работала плохо и получила множество замечаний, на которые, впрочем, не обращала внимания. Все ее существо было поглощено только одним: ожиданием и предвкушением.
Ближе к полудню в оазисе поднялась суета, и вскоре вдали появилось большое пыльное облако. Песок вихрился под копытами всадников, и уже можно было разглядеть их далекие силуэты.
Женщины забили в бубны, мужчины схватили щиты и застучали оружием. Все высыпали из шатров, и поднялся невиданный гвалт.
Анджум видела, что в первых рядах встречающих шейха и его сына стоит Кульзум. Двоюродная сестра Идриса тоже повзрослела и похорошела.
Кроме того, она была нарядно одета — ее платье скреплялось на плечах блестящими застежками и было стянуто на талии узорчатым поясом. Камни в ее украшениях играли и переливались в лучах полуденного солнца, а на ногах красовались городские сафьяновые туфли, расшитые цветным шелком.
Сознание собственной красоты заставляло девушку горделиво улыбаться, делало ее взгляд смелее и ярче, а румянец жарче. Когда Кульзум поправляла волосы, привязанные к косам монетки звенели, как и браслеты, на тонких, нежных, не знавших грубой работы руках.
Всадники приближались, и вскоре Анджум могла различить их лица. Вот шейх Сулейман, а вот… Идрис! Подъехав в границе родного оазиса, он в восторге поднял лошадь на дыбы, и толпа бедуинов принялась радостно улюлюкать.
Анджум во все глаза смотрела на своего «брата». Он был не просто красив, а прекрасен; ей чудилось, будто от него исходит сияние. Девушка любовалась его легкой, непринужденной посадкой в обтянутом шерстью кожаном седле, его белым тонконогим конем.
Идрис возвышался над толпой, и Анджум сказала себе, что он рожден для того, чтобы повелевать и править. Даже в его улыбке было что-то царственное, хотя и не имеющее отношения ни к высокомерию, ни к гордыне.
Конечно, он ее не заметил, но это было не так уж важно. Мысль о том, что Идрис вернулся в оазис, воскресила в душе Анджум чувство безопасности и уверенности в себе.
В тот же день был устроен пир, на котором присутствовали близкие родственники правителя «Верблюжьего источника», а также члены совета племени.
Был подан плов с бараниной, политые горячим маслом лепешки, соленый сыр, жареные финики, в качестве освежающего напитка — обрат, а также чай и кофе со сладостями. Шейх Сулейман терпеливо принимал поздравления и выслушивал хвалебные речи, тогда как на самом деле больше всего ему хотелось поскорее остаться наедине со своим сыном.
Это удалось сделать лишь вечером, когда солнце из золотого сделалось медным и от обильного пиршества люди перешли к беседам, а кто помоложе — к танцам.
Шейх Сулейман поманил Идриса, и они прошли в комнату, пол которой был застлан толстым ковром, а стены увешаны оружием.
— Я рад, что твое обучение завершилось успешно, — сказал отец сыну. — Полагаю, теперь в твоей душе горит священный огонь, который поможет тебе выбрать правильный путь.
— Надеюсь, Аллах не оставит меня в моих помыслах.
Шейх Сулейман смотрел прямо и строго.
— Ты обязан ставить честь выше жизни, а благополучие племени должно быть для тебя важнее собственного. Если подчиненные тебе люди будут видеть, что все действительно так, тогда, когда это станет необходимо, ты сможешь требовать от них больших жертв. Асабийя для нас есть основа всех основ.
— Я помню об этом.