Когда мужчина увидел, что к нему обращается какой-то европеец, его лицо изменилось. От белых тут не ждали ничего хорошего. Он колебался, не скрыться ли за воротами, но дело могло принять неожиданный и нежелательный оборот.
Араб жестом показал французу, чтобы тот подождал, и вошел внутрь, не закрывая ворот. Вскоре он появился снова — в сопровождении молодого человека с приятным лицом, умным и чистым взглядом. Старший что-то спросил, и младший вежливо произнес на хорошем французском:
— Что вам угодно? Ваш губернатор подписал указ, разрешающий содержать эту школу. Бумаги в порядке.
— Нет-нет, я пришел не с проверкой. Я знаю, я чужой в этой стране, но именно потому мне бы хотелось узнать о вашем народе, вере, культуре. Нет ли здесь кого-нибудь, кто смог бы позаниматься со мной?
Симон говорил, путаясь и смущаясь, и чувствовал, что его слова звучат жалко.
Когда младший араб перевел слова лейтенанта старшему, лицо того сделалось злым.
— Вера — это слово, дело и разум. Вы не владеете арабским языком, вы сеете зло. Кто знает, быть может, завтра вы убьете одного из этих детей!
Человек говорил резко, высокомерно, но тон переводчика был другим. Симону почудилось, будто юноша смотрит на него с интересом и даже больше — с сочувствием.
— Клянусь, я никогда не подниму руку на ребенка! — прошептал лейтенант.
— На вас военная форма. Это знак проклятья.
Юный переводчик продолжал изучать лицо стоящего перед ними француза. Он еще не встречал белого, пожелавшего прийти к Аллаху. Правда, он слышал об отчаянных смельчаках, пытавшихся притвориться арабами и влиться в толпу паломников, идущих в Мекку. Однако те европейцы проделывали это из чистого любопытства и авантюризма, и всех их разоблачали, ловили и убивали. Но что привело сюда этого человека, он понять не мог. Возможно, француз совершил неблаговидный поступок? Но в этом случае ему было бы уместнее покаяться перед своим священником и обратиться к своему Богу!
— Простите, — пробормотал Симон и побрел прочь по пыльной дороге.
Он почти погрузился в свои невеселые мысли, когда его кто-то окликнул. Обернувшись, лейтенант увидел, что его догоняет молодой араб-переводчик.
— Подождите! — крикнул он.
Симон остановился, и в его взоре блеснула надежда.
— Думаю, муаллим неправ: если вы захотели прикоснуться к нашей религии — это благоволение Аллаха. Ни один человек не пожелает такого без внутреннего побуждения и душевного убеждения, внушенного Богом. Вы неслучайно появились на пороге масхаба — вас привел Всевышний. Но я должен знать, почему.
— Кто вы? — спросил Симон юношу.
— Помощник муаллима, младший учитель. Я сам не так давно закончил этот масхаб. Меня зовут Наби.
— Вы хотите знать, почему? — медленно произнес лейтенант.
— Да. Ведь у вас есть своя религия, и она что-то значит для вас.
Симон задумался. Он вспомнил благородное и величественное здание Собора Парижской Богоматери и ту небольшую церквушку, куда его водила мать. Она считала, что Господь должен внушать человеку страх, а потому, когда Симон был маленьким, ему казалось, что Бог всегда следит за ним и придумывает, как бы его наказать.
В христианских храмах было темно, церковные службы длились часами, так что он едва не засыпал, но чаще, разглядывая витражные окна, мечтал о далеких прекрасных странах, где всегда светит солнце и поют райские птицы. В тех краях царил другой, не столь суровый и безжалостный Бог.
Но вместо этого лейтенант рассказал Наби о пустыне, о том, как всех, кто с ним был, поглотили пески, а он выжил.
— На пороге смерти часто поизносятся подобные клятвы; это происходит необдуманно, под воздействием душевного порыва. Но я намерен сдержать данное судьбе слово. А еще мне очень нужно лично расспросить одного человека, который говорит только по-арабски, о некоем важном деле. Что касается моего мундира…
— На свете много мужчин, которые воюют, — мягко перебил Наби, — но Бог не отворачивается от них. Вы тоже пострадали от наших воинов.
— С каждым днем у меня все меньше желания сражаться против вашего народа, — признался Симон.
— Это делает вам честь.
— Так вы согласитесь меня учить? — с надеждой произнес лейтенант и добавил: — За плату.
Лицо молодого араба покрыла легкая краска.
— Мне нужны деньги, потому что я хочу продолжить образование. И все-таки дело не в этом. Когда соединяются божественное предопределение и человеческая воля — это судьба. Сокрытие знаний — большой грех, ибо Аллах дал завет тем, кому даровано Писание: «Вы обязательно будете разъяснять его людям, а не будете скрывать его»[21].
— Я благодарен вам, — ответил Симон и спросил: — Как мы договоримся?
— Я живу при масхабе. Назовите место, куда бы я мог приходить.
Лейтенант подумал о доме Гузун. Было бы занятно учиться арабскому на глазах у Анджум. Симон прикинул, хватит ли его жалованья, чтобы оплатить проживание девушки у старухи и свое обучение. К тому же Гийом Доне все же потребовал от лейтенанта награду за свое молчание: Симону пришлось вернуть карточный долг сержанта.