— Вы обнаружили большие способности в работе с документами. Признаюсь, это совершенно не мое, так что пока я велю вам продолжить заниматься всеми этими папками. Разумеется, за исключением тех, в которых хранятся секретные бумаги.
— Слушаюсь, господин полковник! — вытянувшись, произнес Симон. — И… я благодарю вас. Простите, что ворвался к вам… вот так. Я могу идти?
— Можете. Хотя… вот что я еще хотел бы сказать вам, Корто. Арабы не невинные овечки еще и потому, что их война всегда носит религиозный характер. Если вы иноверец, то этим все сказано. В их глазах вас не оправдает ничто. Не помню, чьи это слова, но, на мой взгляд, они на редкость верны: «Христианское и мусульманское общество, будучи противопоставленными друг другу, не могут жить без подчинения одного другому».
К удивлению Ранделя, лейтенант с готовностью кивнул — так, словно это совпадало с каким-то его решением. Симон вызывал у Фернана и раздражение, и симпатию. Полковник подумал, что если не уберечь этого молодого человека, его непременно убьют. Пустыня — не модный курорт, и сюда приезжают не прохлаждаться. Второй раз ему не поможет никакое чудо.
Симон так и не смог никому рассказать, каким образом ему удалось спастись. Ситуацию немного прояснил сержант Гийом Доне, заявивший, что лейтенанта привели караванщики. Это походило на правду, потому что те редко причиняли вред людям, которых находили в пустыне. А если Симон Корто по-прежнему ничего не помнил, у него вполне мог помутиться рассудок от долгих страданий и нечеловеческой жары.
Лейтенант почти подошел к воротам, когда услышал за спиной:
— Вы опять здесь! Что на этот раз привело вас в наш дом?
Молодой человек повернулся. Перед ним стояла дочь полковника в прелестном воздушном платье с воланами и кружевами. На ее золотистой коже лежала паутина теней, а большие черные глаза лукаво и радостно сверкали.
Симон потерял дар речи. Он видел, как она улыбается, как шевелятся ее губы, слышал ее голос, и у него кружилась голова и подкашивались ноги. Ему казалось, что это переодетая Анджум!
Он пытался сказать себе, что Жаклин выглядит более одухотворенной, умной, живой, но… нет, они были совершенно одинаковыми!
Симон решил было спросить дочь полковника Ранделя о дате ее рождения, но тут же подумал, что едва ли на этот вопрос сумеет ответить бедуинка Анджум.
— Служебные дела, — выдавил лейтенант.
Внезапно его влажная от волнения рука нащупала в кармане ожерелье, и он извлек его на свет.
— Что это? — полюбопытствовала девушка.
— Я… я нашел украшение неподалеку, на дороге. Это не ваше?
— Нет, — сказала Жаклин и добавила: — Его наверняка потеряла какая-то арабка.
Девушка с интересом разглядывала ожерелье, и лейтенант спросил:
— Оно вам нравится?
— Да, симпатичное.
— Возьмите, — сказал Симон, сам не зная, что заставляет его так поступить. Он лишь чувствовал, что совершает важный шаг.
Слегка нахмурившись, она отступила.
— Зачем? Я не могу принять такой подарок.
— Это не совсем подарок. Ведь я его нашел. Мне просто некому его отдать. И, я думаю, оно ничего не стоит.
Жаклин смотрела с опаской.
— Оно чужое.
— Если вы его возьмете, оно станет вашим.
Она протянула руку, и ожерелье легло в ее ладонь. Прозрачные стеклянные бусины окрасились в цвета пылавшего над головою заката. Золотые точки пирита сверкали в глубине ляпис-лазури, словно звезды на синем вечернем небе.
Симон понимал, что Жаклин ничего не знает об Анджум. Его так и подмывало рассказать мадемуазель Рандель о том, что в этом городе обитает точно такая же девушка, только не француженка, а арабка, и не христианка, а мусульманка. Но он догадывался о том, что каким-то образом это способно разрушить ее жизнь, ее судьбу.
Они поспешно простились. Лейтенант чувствовал, что так же, как и он, девушка опасается недреманного, сурового ока мадам Рандель.
Проснувшись, Жаклин подняла веки, и солнце ударило ей в глаза. Из всего времени суток больше всего она любила именно утро. То был мир лазурного неба, золотистых вершин, изумрудной зелени, ярких цветов и белого песка. В эти часы она ощущала себя на редкость бодрой, свободной, пребывавшей в некотором опьянении от сознания того, что у нее еще все впереди.
Но сегодня настроение было иным. Вечером Жаклин слышала, как ругались родители. Сейчас из спальни матери не доносилось ни звука, а отец уже ушел.
Девушка сидела перед зеркалом за своим туалетным столиком. Стоявшая позади Берта де Роземильи расчесывала ее тяжелые, густые, черные, как ночь, волосы.
— Я еще ни у кого не видела таких прекрасных волос! — сказала она Жаклин.
— Если мама хочет, чтобы я никогда не выходила замуж, я так и сделаю, — твердо произнесла девушка, не обратив внимания на слова компаньонки.