Они ехали по пустыне, чувствуя резкие порывы ветра, несущие с собой жаркое дыхание ее таинственных глубин. В воздух поднимался песок и обволакивал их подобно желтому туману.
Всадницы не знали, что из-за бархана, к которому они приближались, за ними наблюдало несколько пар внимательных глаз.
Издалека заметивший посторонних Кабир не верил тому, что увидел! Добыча сама шла к нему в руки! Две белые женщины, чьи-то жены или дочери, за которых можно получить выкуп или обменять их на шейха из Эль-Хасси!
Молодой бедуин ощущал во всем теле волнующую дрожь, напряжение готовой вылететь из лука стрелы. Пусть теперь соплеменники попробуют сказать, что он никчемный человек, не достойный хорошего места при выскочке Идрисе, который упустил белого пленника и позволил европейцам хозяйничать в пустыне!
Ни Франсуаза, ни тем более Жаклин не чуяли опасности. Хотя земля под ногами была волнистой, как штормовое море, им не приходило в голову, что за ближайшим барханом может укрыться не меньше полудюжины людей, а свист ветра в ушах заглушит любые звуки.
Когда из-за застывшего песчаного гребня выскочила толпа бедуинов, Жаклин пронзительно вскрикнула от неожиданности и рванула поводья. Айми взвилась на дыбы, в результате чего девушка потеряла равновесие и упала на землю.
— Руку! — закричала Франсуаза, намереваясь втащить дочь в свое седло, зная, что на Дайоне они ускачут даже от верховых арабов.
Но их уже окружили. Бедуины были вооружены и явно намеревались пленить женщин. Кабир схватил Жаклин; объятая ужасом, она забилась в его руках. Другой араб ухватил за повод Айми, дабы испуганная кобыла не ускакала, а третий бедуин попытался взять под уздцы Дайона. И тут же, получив удар хлыстом, отскочил, закрывая лицо руками.
Крепко обхватив Жаклин за шею и прижав ее к себе, Кабир наставил ружье на Франсуазу.
— Что вы стоите! Стаскивайте ее на землю! Испугались женщины?! — крикнул он своим приближенным.
Те медлили, потому что еще не видели таких женщин. Она выглядела не испуганной, а разъяренной; казалась, она готова придушить их всех голыми руками.
— Отпусти мою дочь! — будто безумная, вскричала Франсуаза.
С трудом сохранявший самообладание Кабир выстрелил. Пуля просвистела в паре дюймов от морды жеребца, и Франсуаза поняла, что бедуин не шутит. Она спустилась на землю. Ее рот кривился, а глаза сверкали. Но Жаклин была в руках дикаря, и женщина не могла ничего поделать.
Шипящей и притоптывающей от злобы Франсуазе связали руки, и Кабир наконец отпустил девушку. Жаклин, задыхаясь, села на песок.
— Ты в порядке? — бросила ей мать.
— Да.
В голове девушки промелькнула мысль о том, что Франсуаза презирает людей, не могущих управлять судьбой, тех, кто не способен удержать вожжи в руках. Она-то всегда держала их крепче некуда. Недаром ее всегда слушались животные, которые куда лучше людей ощущают внутреннюю силу. Никто и никогда не мог взять над ней верх. Она ни за что бы не вылетела из седла!
Женщинам велели забраться на лошадей. Поскольку руки Франсуазы были связаны, два бедуина подсадили ее на Дайона, и она умудрилась лягнуть одного и плюнуть в лицо другому.
Жаклин вела себя смирно. Кабир не смотрел в лицо девушке, тем более что та опустила вуаль. Впрочем, он и подумать не мог, что она как две капли воды похожа на Анджум.
— Как думаешь, что они с нами сделают? — спросила Жаклин, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Ее сердце лихорадочно билось, а ладони сделались влажными.
— Не знаю, — процедила Франсуаза, с трудом сдерживая бессильную ярость. Это же надо, так глупо попасть в плен к дикарям!
— Надеюсь, папа догадается, что с нами случилось, — прошептала Жаклин.
— Не разговаривайте! — крикнул Кабир и вскинул ружье.
Женщины поняли и замолчали.
Жаклин вспомнила последнюю беседу с отцом — уже после разгоревшегося скандала, — когда она осторожно произнесла:
— Что если тебе выйти в отставку, папа? Мама говорит, мы богаты и можем делать, что захотим. Даже уехать в Париж.
— А ты хочешь в Париж? — улыбнулся Фернан.
— Я? Нет. Просто к чему тебе служба, если нам есть на что жить?
Фернан задумался, а потом мягко опустил руку на ее плечо.
— Иногда лишь прикосновение жаркого ветра к лицу, вкус морской соли на губах, сияние солнца в глазах позволяет ощущать себя свободным. Ты говоришь о деньгах? Я умру, ничего не делая. Многие люди мечтают жить тихо и мирно, никому не вредить и при этом быть счастливыми, но зачастую такое просто невозможно.
— Но получается, ты… живешь войной! — воскликнула Жаклин. — И это смысл твоего существования?
Только с отцом она могла столь открыто выражать свои мысли. Он не взнуздывал жизнь, а подчинялся ей. Иногда девушке чудилось, будто на него давит тяжелый, почти невыносимый груз, будто он что-то хранит на дне души, в том ее уголке, где не хранят ничего светлого.
— Это не смысл чего бы то ни было. Это судьба.
Дочь понимала, что в определенном смысле он ушел от ответа. Ведь война — это убийство, а он не был готов признаться ей в том, что убивал. Зато об этом без колебаний сообщила ее мать.
Что-то побудило Жаклин спросить:
— А что ты любишь?