— Не что, а кого. Тебя, дорогая. Дороже, чем ты, у меня нет никого и ничего, да никогда и не было, — с искренней теплотой ответил он, и вспомнив об этом, девушка сказала себе: отец непременно придет им на помощь. Он их не бросит, не оставит в беде. На него их единственная надежда.
Впереди их ждала тень пышных пальм и изумрудных смоковниц, но когда женщины наконец добрались до оазиса, они окончательно обессилели от волнения и жары.
Да и у кого хватило бы мужества выносить этот палящий зной, путешествовать по безжизненному пространству, полному таинственной неподвижности и слепящего света!
Зато здесь Жаклин как никогда ощущала близость Бога, и это придавало ей душевных сил.
С другой стороны, в этих краях властвовали мусульмане и почитаемый ими Аллах. Отец говорил, что две религии, христианство и ислам, слишком могущественны, чтобы истребить одна другую, но не настолько, чтобы не испытывать друг к другу чувства зависти.
После изнурительного перехода по пустыне готовый приютить путников зеленый шатер показался им раем. Сквозь резные листья пальм проглядывало небо, окрашенное розоватыми лучами заходящего солнца, под ногами рассыпался желтый, как золото, песок.
Обессиленная Жаклин сползла на землю. Следом за ней спешилась Франсуаза.
Отовсюду выходили, выглядывали, сбегались люди. Большинство из них выглядели оборванными и грязными. Женщины увидели огромных верблюдов, тощих коз и неожиданно прекрасных легконогих арабских лошадей.
— Эй, зовите шейха! — закричал Кабир. — Я взял в плен белых женщин!
Выставленная на всеобщее обозрение, будто на невольничьем рынке, Жаклин испуганно оглядывалась. Какие странные люди! Каково это — никогда не чувствовать иной крыши над головой, кроме бездонного неба или тонкого полога из заплатанной и истрепанной ткани, постоянно изнывать от жары, дрожать над каплей воды?
Идрис вышел из дома, щурясь от солнечного света. Огорченный неудачами он не спал двое суток и наконец решил вздремнуть.
Он увидел Кабира, нескольких приближенных к нему бедуинов, а еще… двух белых женщин!
— Что произошло?
Не скрывая гордости, Кабир рассказал о том, как ему удалось захватить француженок.
— Я никогда не считал, что пленять женщин — это хорошая идея, — сухо произнес молодой человек.
— Их можно обменять на шейха Мухитдина! — воскликнул уязвленный Кабир, хотя на самом деле ему было наплевать на правителя Эль-Хасси: он думал только о собственных интересах.
Идрис понимал, насколько зарвался его двоюродный брат: решить, что делать с француженками, мог только совет племени. Юноша подошел ближе. Женщины настороженно смотрели на него. Жаклин инстинктивно съежилась, а потом вдруг ощутила магнетическую силу, исходящую от незнакомца.
Он отличался от других бедуинов благородством осанки и чистотой одежд. Он был молод и прекрасен, как восточный принц. Его обрамленные густыми черными ресницами, словно подведенные сурьмой глаза возбужденно блестели, а мягкие губы шевелились, будто он произносил некое заклинание.
В этот миг ветер откинул вуаль Жаклин, и молодой человек увидел ее лицо. Вглядевшись в него, он вскричал:
— Анджум!
И попятился, словно увидел призрак или ожившего мертвеца.
Девушка невольно отметила, что в такие минуты христиане обычно осеняют себя крестным знамением. «Анджум» — это слово напоминало звон колокольчика на шее верблюда, но его значение было ей неизвестно.
— Что он сказал? — с волнением спросила она, и Франсуаза ответила:
— Не знаю.
Идрис не верил своим глазам. Девушка смотрела на него, явно не узнавая. И, судя по всему, имя Анджум было ей незнакомо.
Он вспомнил, как во время прерывистого тревожного сна перед его мысленным взором проплывали вереницы самых разных картин: и когда-то виденных и, казалось, совсем незнакомых. Быть может, он еще не очнулся, и все это происходит не наяву?!
— Что ты уставился на мою дочь, грязный дикарь! — закричала Франсуаза.
Молодой человек вздрогнул, и Жаклин почудилось, будто он понял, что сказала ее мать.
Идрис действительно понял, как понял, что видит перед собой чужую девушку. То, что она имела такое же лицо, как у Анджум, оставалось непостижимой загадкой, но она не являлась плодом больного воображения или бреда, она была настоящей, сотворенной из плоти и крови. Стоявшая рядом женщина (юному Идрису она показалась немолодой, хотя при этом он сознавал, что она красива) выглядела иступленной, гневной, почти на грани помешательства. Тем не менее, увидев, что руки француженки связаны, он сказал:
— Развяжите ее.
— Не советую! — заметил Кабир. — Она неистова, словно джинния!
— Она — женщина, — спокойно и веско произнес Идрис. — Проводите их в шатер, принесите им воды и накормите. Пусть они немного отдохнут и придут в себя, а потом я с ними поговорю.
Кабир не знал, что и думать. Он и сам был не рад, что связался с этими француженками! Не есть ли они порождение того темного мира, не месть ли тех зловещих сил, о которых люди опасаются говорить! У младшей женщины было лицо Анджум, хотя сразу становилось ясно, что это не она! Кто мог сотворить такое: Аллах или Иблис [22]?!