Едва Франсуазе развязали руки, как она тут же попыталась ударить ближайшего бедуина.
— Прошу, не делай этого, мама! — взмолилась Жаклин.
Девушка понимала, что в их жизни наступил неожиданный, возможно, в чем-то переломный момент, который она должна встретить достойно, разумно и храбро. Надо отбросить прочь все и думать о главном. Не делать глупостей и по мере сил сдерживать порывы матери.
— Ладно, — тяжело дыша, произнесла Франсуаза. — Мы все равно сбежим!
Она проследила взглядом за тем, в какую сторону повели Дайона и Айми, а потом направилась к шатру.
Шатер был грязно-коричневого цвета, из очень плотной и грубой ткани, но внутри виднелись ковер и подушки. Франсуаза поморщилась, подумав о том, что там наверняка кишат насекомые.
Остановившись возле входа, Жаклин сняла обувь.
— Зачем? — бросила ей мать.
— Я слышала, что у них так принято.
— Мы никогда не уподобимся им, — ответила Франсуаза и ступила сапогами прямо на ковер.
Какая-то девушка с лицом древнего изваяния, увешанная грошовыми побрякушками, вошла внутрь, не поднимая глаз, и, что-то пробормотав, поставила перед пленницами старый жестяной поднос, какой можно купить в самой дешевой арабской лавке. На подносе стоял позеленевший от времени медный кувшин и две чашки.
— Насколько я понимаю, воду для умывания нам не подадут, — угрюмо произнесла Франсуаза.
Жаклин взяла кувшин, наполнила чашки и одну из них протянула матери. Вода была мутноватой, но неожиданно вкусной. Или она показалась им такой после путешествия по пустыне. Кувшин мигом опустел, и пленницы тут же почувствовали, что голодны.
Все та же девушка принесла деревянное блюдо с лепешками, сосуд с козьим молоком и сплетенную из альфы корзинку с мясом. Оно пахло костром и специями, было поджаристым и хрустящим сверху, но розовым и сочным внутри.
Поскольку им не дали ни ножей, ни вилок, они разрывали мясо руками. На пальцах остался жир и темные, напоминающие черную пыльцу следы от золы.
Пир завершился финиками, которые наевшиеся женщины откусывали неторопливо и деликатно.
После сытной и обильной пищи их повело в сон. Но Франсуаза знала, что они не должны спать.
Немного погодя к шатру приблизился тот самый молодой человек в белых одеждах. Откинув полог, он немного постоял, глядя на женщин. За его спиной блистал закат: красные полосы чередовались с золотыми — кровь и позумент, — и Жаклин подумала, что все это напоминает некую библейскую сцену.
— Приветствую вас! — неожиданно произнес он на их языке. Он говорил медленно, старательно подбирая слова. — Я здешний правитель, шейх.
Старшая женщина презрительно усмехалась, а младшая спокойно ждала, что он скажет дальше.
— Ты не шейх, а шакал, по чьему приказу дикари хватают женщин! — бросила Франсуаза.
На его лицо набежала тень.
— Это было сделано не по моему приказу. Но в любом случае вас пленил мой человек, и я отвечаю за его поступок.
— Мне это безразлично. Я требую, чтобы нас отправили назад!
Жаклин сидела, вонзив ногти в ладони, и вполголоса умоляла Франсуазу замолчать. Она не могла воспринимать этого человека ни отстраненно, ни враждебно. От него зависело, что с ними станет, и пока он не сделал им ничего плохого. Но мать могла все испортить.
— Вашу судьбу будет решать совет племени. Со своей стороны я сделаю все, чтобы вы очутились на свободе. Правитель соседнего оазиса попал в плен к вашим людям, потому все будет непросто.
— Надеюсь, его уж повесили, — тут же вставила Франсуаза.
Молодой шейх даже не дрогнул, и Жаклин поразилась его самообладанию и сдержанности. А потом он вдруг посмотрел ей в глаза.
Ни один мужчина не смотрел на нее так, будто она была неисчерпаемым, загадочным, неповторимым миром, воплощенным в одном человеке. При этом его взгляд был скорее задумчивым, чем дерзким.
Хотя это длилось несколько секунд, девушка ощутила нечто странное: будто внутри ее душевного пространства что-то вдруг начало рваться, как прежде крепко зашитая, а теперь обветшавшая ткань.
Ей чудилось, будто вот-вот все рассыплется, а потом сольется воедино, будто мозаика, после чего картина Вселенной станет другой, и ее место в ней тоже изменится. Не зная, что родится на свет, она затаила дыхание.
— Это ваша дочь? — вдруг спросил молодой шейх, и застигнутая врасплох Жаклин ощутила, как нечто, почти готовое раскрыться, вновь захлопнулось, затаилось, кануло в глубину.
— А тебе что за дело? Да, это моя дочь.
— Назовите себя, — попросил он девушку, и приложив руки к груди, с достоинством произнес: — Меня зовут Идрис.
— Жаклин, — быстро проговорила девушка, опережая мать, и Франсуаза недовольно нахмурилась.
Молодой человек чувствовал, что не стоит пытаться прорваться через внутренний барьер, воздвигнутый этой женщиной, потому как она станет защищать принадлежащее ей до последней капли крови. А она явно считала дочь своей собственностью.
— Завтра я соберу совет племени. Пока отдыхайте. Утром к вам заглянет служанка. Она принесет все, что понадобится.
— А наши лошади?
— О них позаботятся мои люди.
— Нам нужна вода, много воды! Мы не привыкли жить, как свиньи!