Неужели мать не слыхала, что упоминание о свиньях, не говоря о сравнении с ними, крайне оскорбительно для мусульман! Вековые законы поддерживают хрупкое равновесие мира, равно как, пусть и кажущиеся мелкими, традиции. И если чужаки посмеют их нарушить… Жаклин вспыхнула от стыда, но шейх хранил невозмутимость. Едва заметно кивнув, он покинул шатер, и женщины остались одни.
— Не зли никого из них, мама! Пойми, мы в плену, мы в опасности! Мы зависим от них!
Франсуаза воинственно мотнула головой.
— Миг, когда я стану пресмыкаться перед кем бы то ни было, станет последней секундой моей жизни!
Теперь Жаклин понимала, отчего порой отец разговаривал с матерью, как с неразумным ребенком, почему сохранял каменное спокойствие, когда она выходила из себя. Тот, в ком нет страха и способности увидеть мир глазами другого человека, не просто неразумен, а безумен.
— Я не говорю о том, что мы должны пресмыкаться, — мягко промолвила она. — Просто надо соблюдать осторожность. И, быть может, пытаться понять этих людей.
— Дикарей?
— Человек, который беседовал с нами, — не дикарь, — рискнула заметить девушка. — Он говорит по-нашему, а мы не знаем его языка.
— Зачем нам знать что-то варварское?
Во взоре Жаклин промелькнуло упрямство.
— Папа говорил, что арабскому языку почти столько лет, сколько небу над нашей головой!
Франсуаза смотрела на дочь в упор. Она умела делать это так, что человек сразу понимал: ему не будет пощады.
— И при этом истребил несколько сотен арабов.
Жаклин не сдавалась.
— Собственной рукой?
— Пусть даже своим приказом. Словом. Или ты не знаешь, какой силой оно обладает?
Девушка прилегла на ковер. Ей чудилось, будто в голове кружатся звезды. Рассыпаются и складываются в причудливые узоры. Человек редко задумывается о том, как много в его жизни определяется бессознательным. Жаклин пыталась ухватить то, что ускользнуло от нее в тот миг, когда молодой шейх словно бы заглянул ей в душу. «Анджум» — это слово он произнес, когда впервые ее увидел, и оно было ключом к тому, что она чувствовала, но чего не понимала. Оно было светилом, горящим на горизонте, к которому она должна была идти.
С этой мыслью Жаклин погрузилась в сон, но Идрис не спал. Его не покидало чувство нереальности происходящего. Небо дает одинаковый облик только близнецам. Он вспомнил, как Анджум сказала ему о том, что у нее пропала сестра. Она никогда не упоминала, что они были близнецами, напротив, ответила, что сестра была младше нее. Значит, она солгала?
Идрис подумал о Гамале и Халиме. Похоже, только они могли пролить свет на эту тайну. Но посвящать их в нее, на его взгляд, было еще рановато.
Пленница не выходила у него из головы. Анджум была арабкой, значит, эта девушка — тоже. Она жила в чужом мире, который считала своим. Она не обманывала себя, ее кто-то обманул. Наверное, эта женщина, чей взгляд заставлял содрогаться даже его, Идриса, правителя оазиса и хозяина положения.
Жаклин проснулась в удивительно хорошем настроении. Матери рядом не было. Подняв полог, девушка выглянула наружу.
Вдаль уходили бескрайние пространства голого песка без малейших признаков жизни. Торжественно поднявшееся из-за горизонта солнце нежно золотило барханы, заставляя их переливаться разнообразными оттенками, от шафранового до латунного. Кроны растущих в оазисе деревьев колыхались, как огромные опахала.
Взрослые бедуины занимались привычной работой. Ржали лошади, блеяли овцы и козы, фыркали верблюды. Носилась шумная полуголая ребятня. Здешняя жизнь казалась на редкость отлаженной; было ясно, что дни текут чередой, неотличимые один от другого.
Посвежевшая от прохладной воды Франсуаза шла навстречу, на ходу закручивая волосы в узел.
— Можешь умыться у колодца, — сказала она дочери и тут же заявила: — Мне кажется, сбежать отсюда легче легкого! Стоит мне свиснуть Дайону…
— Между этим и нашим миром лежит пустыня, — тихо произнесла Жаклин. — Она охраняет и оазис, и нас. В ней нет дорог, а если и есть, они неведомы нам. Мы просто погибнем.
Франсуаза ничего не ответила дочери, и та пошла к колодцу. Ветер трепал подол платья Жаклин и концы ее волос. От песка тянуло теплом. Облака над головой напоминали розовый пух, а горизонт расплывался во мгле. Девушке чудилось, что она никогда еще не оказывалась так далеко от цивилизации.
Хотя никто не смотрел на нее в упор, Жаклин всей кожей ощущала любопытство местных жителей. Но оно было вполне естественным, а потому не смущало. Несмотря на то, что ноги мягко тонули в песке, ее шаг был свободным и легким.
Неожиданно этот мир показался Жаклин очень юным, сохранившимся таким, каким он был на заре человечества, поразительно светлым, безмятежным и отнюдь не враждебным. Здешние люди были не воинами, а скотоводами; они никогда бы не тронули тех, кто не трогает их.
Жизнь бедуинов протекала под знаком бедности, нужды, недоедания, голода, вечной борьбы со стихией, но они не знали другой, а потому не чувствовали себя несчастными. Они просто не задумывались об этом. Они были тем, кем были, они просто жили, ни о чем не сомневаясь и не препятствуя судьбе.