Заходил, оживляя мое одиночество государственный адвокат. Он устало задал десяток вопросов, уточнив характер произошедшего в злополучном коридоре, и пообещал, что команде не грозит обвинительный вердикт. Я был за сегодня не первым его клиентом – человек работал на износ. Он заикнулся было о совершенно надежном способе избежать заключения – пройти допрос под местным продвинутым полиграфом, построенным по принципу сверхточного стационарного нейроинтерфейса. Но был вежливо послан, когда я узнал, что могу отказаться отвечать на любые вопросы вообще, не то что заключенный в такую штуковину. Даже то, что список вопросов оговаривается заранее и мне не смогут задать ничего лишнего, меня в этом виде допроса не устроило. Я никому не позволю залезать мне в голову.
Хотя и сам адвокат был не уверен в том, что нам ничего не грозит, но успокаивая и заверяя меня, он боролся со своим собственным воображением, грозившим в будущем ударом по его репутации. И я, и он понимали, что опасения беспочвенны, но волнение за то, что еще не свершилось, но при этом не зависит от нас, - часть нашей природы, переживающей всякий раз, когда вероятности неопределенны. Случайность, как и Хаос, лежат за границами нашего сознания.
Даже не зная квантовой физики, небесной механики глобального мироустройства и не стараясь описать окружающий мир строгой математикой, не подозревая вовсе о волновых функциях для всего, мы подспудно понимаем, что возможно вообще, что угодно. Оно только маловероятно. Но возможно. И вовсе без нашего на то желания или участия. И это напрягает, если задумываться.
Как говорил устами своего героя Булгаков: «печально, что человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!» Мы не можем сказать, что будет не через лет, скажем, тысячу, но не можем ручаться даже за свой собственный завтрашний день.
И то, что мне хоть и через замочную скважину, но под силу было заглянуть в этот туман неопределенного будущего, приводило меня в состояние эйфории и вместе с тем страха. Страха того, что, вот я вижу, смотрю, понимаю, но… полная картина ускользает от меня. Я осознаю лишь тень или отблеск грядущего. И иду не как полный слепец, но как страдающий катарактой инвалид. И если незрячий осознает тот риск, что связан с переходом дороги, то почти слепой может решить, что он что-то видит и рискнет ее перейти. Я был таким слабовидящим абсолютно необоснованно посчитавшим, что у него стоочковое зрение. Расслабившимся. И поплатившимся за это.
За операцией на моей руке я наблюдал с интересом, что, по словам доктора, делают редко. Мало кому нравится наблюдать, когда в него втыкают сверхтонкие, едва видимые глазу нити для работы с внутренними повреждениями. Если не применять нервно-дезактивирующее поле, работающее, как обезболивающее, делающее из тебя локальный холодец, то возникнет такое чувство, что внутри копаются раскаленными щипцами. Но я его так и не познал – медики не были садистами.
Спустя три таких процедуры я прошел двигательный тест, показавший полное восстановление двигательных функций правой, вернее, бывшей левой до «оборота», руки и высокую скорость реакции. Она после такого вмешательства могла даже и повыситься. Но совсем не намного.
Я знаю, что всякий раз, когда учишься делать новое движение, совершаешь сложные осознанные манипуляция своими членами, по нервам туда и обратно беспрестанно снуют сигналы. Мышце подается сигнал о действии, от нее обратно поступает сигнал-доклад о результате действия, затем идет корректировка, и так непрерывно – иначе говоря, мышца движется под постоянным контролем. Как сервомотор. И на эти обмены командами и докладами требуется много времени. От различных областей мозжечка и еще каких-то частей головного мозга и до мышцы – затем обратно. А скорость импульса, идущего по нервным волокнам не такая уж и огромная. Поэтому неотработанное и одновременно с тем сложное движение так же неторопливо как бюрократический аппарат – и по тем же самым причинам.
Другое дело – отточенные часами и сутками упорных тренировок движения, осуществляемые на уровне условных рефлексов. Не зря в азиатских боевых искусствах, где ценят скорость, часами как заведенные машинки отрабатывают ката. Меня за недолгое время натренировали умело падать, двигаться с клинком в руках и даже научили десятку-другому наиболее универсальных защит и атак. Но я понятия не имел что делать встретившись с рапирой. Придумывать на ходу было летально долго, и все что я смог, – продержаться достаточно, чтобы Кейн достал моего противника.
