– Видишь всех этих существ вокруг? – обвел рукой зал капитан. – Они держат склады, владеют борделями и школами, где повышают ценность рабынь. Финансируют начинания других людей или же владеют кораблями, но сами они на них не летают. Риск, знаешь ли, велик. Далеко не все нуждаются в услугах такого вольного торговца, как я. Но для множества – возможность работы с открытым к преодолениям перевозчиком, как глоток свежего воздуха. Я – спасение для тех, у кого есть товар и покупатель на него. Но их разделяют парсеки межзвездного пространства и что хуже – злобные таможенники.
Я не стал даже заговаривать о том, зачем же для перевозки рилла понадобились именно мы – частники со стороны. Учитывая безумную ценность груза. Дело пахло керосином, но я сдержал любопытство. Здесь не место для таких разговоров. Не стал и обсуждать кого же спасут десятки миллиардов доз тяжелого наркотика.
Никогда не поздно остановиться и проанализировать, что ты делаешь, почему и зачем. Хотя можно остановится и на «почему», иллюзорное «зачем» всегда укладывается в множественные «почему». Избавившись от обусловленного обществом оценочного суждения нельзя дать оценку происходящему, кроме как бесстрастно описать, что я делаю – участвую в транзите наркотика, почему – мне нужны деньги. Зачем? Нет! – опять «почему»? – мною движет страх смерти и немного неистребимое любопытство.
Не могу и сказать плохо это или хорошо. Злой это поступок или нет – эти категории давно растаяли в моем сознании как призрачный кладбищенский туман, оставив острую, ослепляющую до рези в глазах ясность. Любые ценности относительны. Говоря объективно, космически ни одна вещь не может быть хорошей или дурной, прекрасной или ужасной; нечто существующее - это всего лишь нечто существующее. И утрата любой такой «ценности» не является никакой трагедией – это всего лишь удар по струне эмоциональной связи, притаившейся мозговой жиже. Которая со временем также исчезнет в неудержимом потоке времени.
Но я в силах вжиться в чужую роль – будь я джедаем, я бы осудил такой поступок. Отвергнув свободу выбора и взвалив на свои плечи обязанности пастуха, я бы заботился о благополучии стад, давая меж тем стричь шерсть другим. И исходил бы из того: маргиналы принимают наркотики не только от того, что слабы психически и готовы сломать свой разум окончательно. Но и по той причине, что их вообще можно купить. Они сокрушают стены законопослушных традиционных обществ, впуская в них демонов анархии и беззакония. Наркотические вещества, несомненно, явное «зло». Если они не ограничены шаманской практикой, не являются социально приемлемым способом временного разрушения социальных барьеров или же узаконенным клапаном для спуска постепенно накапливающегося безумия, медленно разрушающего душевное спокойствие граждан. Явное зло – вещества вредные настолько, что убивают носителя раньше, чем он успевает реализовать себя как животное – дав потомство, как раб – окупив вложенные в него средства или как гражданин – отдав ожидаемый от него налог или «долг» родине… или в иной роли, которую на себя взвалил.
Циничный эволюционист скажет, что нет более эффективного метода естественного отбора, чем наркотики, причем по важнейшему критерию – разуму как способности осознавать последствия своих поступков. Нужны они и на безвозвратно покинутой мной Земле. С тех пор, как глупость стала в наиболее многочисленных классах эволюционным преимуществом, порабощающие разум вещества стали важным участником отбора в том насквозь безопасном, гуманном мире относительно дешевых ресурсов и доступной медицины.
Хатт заметит, что нет более эффективного способа контролировать рабов, чем держать их в зависимости от наркотиков. Прожженный политик расширит список патриотизмом - идеологическим наркотиком, легкой оплатой, забыл, как их? – ах, альтруистических, самоотверженных поступков.
Я сам, отказываясь от суждений, но лишь говоря о фактах, добавляю – всё в жизни, включая её саму – наркотик, прием которого приводит к летальному эффекту. Поскольку разделить на продукты и информацию на нужные и нет, я не в силах. И я не знаю количественной меры, дающей разницу качественную, учитывая саму натянутость и непрочность диалектики как таковой, то не назову отличий между похвалой начальника, сексом, чашкой крепкого кофе или выкуренной сигаретой.
Принесли заказ – несколько бутылок очень слабоалкогольного напитка, какую-то мелочь на один зуб. Я подумал было о ядах, но Травер заказал что-то самое дешевое и ему насыпали жареных таракашек с общего котла. Опасаться было нечего. Кейн скривился от омерзения, когда твилеки начали с аппетитом хрустеть жаренными членистоногими. Червяки, гусеницы, крупные жирные тараканы.
Я с интересом взял с подноса огромного таракана, обмакнул в соус и съел. Он был полностью прожарен и в отличие от пищи на соседних столиках не пытался сбежать от меня. Кейна едва не стошнило.
– Вкусно, – сказал я, – Травер, я понимаю, что вы едите все, что ползает, прыгает и вообще имеет ноги, но это же обычный таракан? Я его на Корусанте видел.
