Дальше объёмная картина происходящего перед голокамерами, уже и без того разбитая на абстрактные кубики с численными характеристиками, спрессовывается, из нее выжимается весь сок, и сухой остаток высыпаются на плоские экраны перед ленивым охранником-викваем. Но его это не волнует – он сладко спит. Забавно – столько работы, а охранник блаженно дремлет, скорее всего, даже не осознавая, как именно картинка превращается в то, на что он давно забил болт. Ведь стены толстые, а двери прочные… Может он и прав? Но даже то, что он спит не повод, чтобы кто-то снимал на камеру как я хожу по-большому.
Какая низменная мотивация. Но сильная, очень сильная – ненавижу, когда за мной подсматривают, ненависть послужила необходимым топливом и камеры подчинились моей воле.
На этот раз у меня получилось. Камера работала и не подавала никаких тревожных сигналов, что её взломали. Но вся её объемная картинка, которую невозможно имитировать или подменить согласно уважаемым научным теориям теперь не соответствовала реальности. Она показывала, будто я расположился на лежанке. Я совершенно точно это знал – ощущал этот факт через Силу.
Я хакнул систему. Тяжелое для меня испытание.
Сделал раз – сделаю еще, если потребуется. Тут главное переступить некий порог. Я сейчас на волне позитива, хотя и сижу в зловонной непроветриваемой камере. Я попытался оторвать матрас от пола таким же способом – не вышло. Ни один, даже самый легкий предмет в камере также не собирался шевелиться или двигаться, и оставался совершенно неподвижным, игнорируя мои желания.
Шайзе! В чем дело? Ладно – оставлю эту задачу на потом, какой интерес в том, чтобы все решалось сразу и без усилий?
Я так и не смог заснуть, ломая голову над тем, что может ожидать меня впереди. После бессонной ночи в мерзкой камере меня вывели в коридор также в полусогнутом состоянии. Хотя оружие в их руках, казалось, гарантировало, что я не сбегу.
Меня привели в какую-то общую камеру, куда уже привели Травер и Ко.
– А вот и ты, – сказал Кейн. – главный разрушитель.
– Ломать – не строить, – пожал я плечами.
– Теперь на суд придут и хозяева раздолбанной недвижимости, – накинулся на меня Травер. Откупаться от хатта это одно, так еще и от них теперь!
– Ну, знаешь ли. Когда мы вели перестрелку, я думал не о чужой собственности.
– Он прав, – примирительно сказала Нейла. – Хватит с нас этих склок.
– Думай лучше, чем можно задобрить хатта, – сказал Травер. – Это не республиканский суд – самый гуманный в Галактике. Тут эти слизни сами себе на уме, никто не знает, что они решат. Вернее оно, в единственном числе – хатты не понимают самой идеи коллективного решения, суда присяжных, адвоката и обвинителя, совмещая все эти виды деятельности в себе одновременно. Я могу только гадать, удовлетворит ли он желания возмущенных подданных, накажет беспредельщиков ради условного порядка или просто отдаст решение в пользу того, кто преподнесет больше подношений. Или решит в пользу того, кто будет старательнее вылизывать ему жопу.
– Это называется судом? – подивился я.
– Неважно, что ты думаешь по этому поводу. Важно, что так считают сами хатты, – сказала Нейла.
– На выход! – возвестила стража. Это были не грубые и бездарные тюремщики, а те существа, в доспехах напоминавших скафандры. Пластины стык-встык целиком покрывали их нечеловечьи, но гибкие гуманоидные тела.
К их чести они не пинали нас и не били по почкам по дороге. И не заламывали руки. То, что мы были не вооружены, их устраивало. Профессионально ведя нас в «коробочке» они отконвоировали нас до местного зала суда. Хатт не ходил в суд для выполнения своих обязанностей. Если к этому куску жира применительно слово «ходить». Нет, напротив подсудимых приводили в его логово.
В слабоосвещенной зале играла музыка. На нише в центре зала возлежала туша хатта. Какой же он огромный! Хотя они как рыбы – растут всю жизнь, пусть и замедляя скорость роста с годами. Возле него отиралось пара рабынь-твилечек и тучный человек с обручем внешнего интерфейса на голове. Легко одетые девушки подавали хатту с блюда какую-то тошнотворно смотрящуюся пищу и вкладывали ее прямо ему в рот, из которого текли то ли слюни, то ли слизь. Тому оставалось, не открывая глаз только лениво ее пережевывать – растирая внутри безразмерной глотки шершавым языком.
Под лежбищем свисало нечто напоминавшее знамя – символ каджидика, его клана. Также это слово было названием их, с позволения так сказать «философии». Более точно её описывала известная пословица: «Наеби ближнего своего, ибо, не будучи наёбан тобою, наебёт он тебя и возрадуется!»
Стража молча указала нам место, где встать. Затем сама заняла точно рассчитанные места. В зал ввели еще несколько групп лиц. Все они стояли – присесть, как в храме было негде. Сидел, вернее, лежал только один разумный – слизень переросток.
Тучный человек, несший в руках церемониальный посох, вышел вперед.
