А мне, после того невыносимо-ужасного случая в пекарне, становилось дурно от мысли, что из-за меня кто-то вновь может стать безвольной куклой магистра. Пока у нас было время я могла побыть немного эгоистичной.
Йен на мои слова отреагировал странно. Он некоторое время смотрел на сверток, после чего запоздало произнес:
– А…
И отвернулся.
Я хотела спросить, что именно заставило его помрачнеть, но меня отвлек магистр.
– Какой удивительный вкус у этих корзинок. – произнес он, с восторгом глядя на малину, украшавшую крем. – Дорогая моя, неужели это чудо делают в той пекарне, которую мы с тобой как-то посетили?
– Именно в той пекарне, которую мы посетили, – подтвердила я, – и в головах работников которой вы копались.
Магистр со снисходительной улыбкой посмотрел на меня.
– Что я слышу, Шана, неужели, ты пытаешься меня пристыдить?
– Не вышло? – спросила я. И так зная ответ. Совести у этого альса явно не было.
– Нравственностью болеют только некоторые представители людского общества, дорогая моя. Мне же чужды подобные недостатки.
***
Йен весь день был необычайно тих. Меня это тревожило, но я не находила времени, чтобы поговорить с ним. Утешала меня лишь мысль о том, что вечером, за ужином мы останемся одни и я смогу допросить его со всей ответственностью.
По этой же причине я позволила Йену угрюмо молчать всю дорогу до дома герцога. Не хотелось выяснять отношения под сильным, пронизывающим до костей ветром, и начинающимся дождем.
Но в прихожей, стоило нам только окунуться в тепло, Йен заторопился на второй этаж, бросив на ходу:
– У меня нет аппетита. Поужинай одна.
Присутствие дворецкого и выглянувшей из столовой Амелии, занимавшейся сервировкой стола, вынудили меня сдержаться и не броситься следом за Йеном.
Стоило мне осознать, что он на самом деле вырос, и Йен повел себя, как ребенок.
Справившись с раздражением, я улыбнулась обеспокоенной Амелии. Она слышала слова Йена, а еще она знала, что он никогда не пропускал приемы пищи. И не игнорировал меня.
– Не знаешь, где сейчас малышка?
– В прачечной. Гладит белье.
Я поспешила в дальнюю часть дома, где всегда пахло влажным хлопком, стиральными смесями и мылом. Малышка нашлась у дальней стены, в закутке, где располагался гладильный каток*. Она энергично крутила ручку, прогоняя простынь между разогретыми стальными цилиндрами.
________________________________________________________________________
Гладильный каток – оборудование для глаженья прямого белья (простыни, пододеяльники, наволочки, полотенца, скатерти, покрывала, шторы и т. п.). В нашем случае это гладильные катки со стальным шлифованным вращающимся цилиндрами, который нагревается изнутри.
_________________________________________________________________________
Корзина с постиранным бельем, стоявшая на полу, около гладильного катка, была почти пуста, в то время, как отглаженные стопки аккуратно возвышались на столе слева от малышки.
Дождавшись, когда она закончит, я кашлянула, желая привлечь ее внимание.
Малышка вздрогнула и обернулась на меня.
– Я тебя напугала? Прости.
Сейчас, зная, что она на самом деле альс, пусть и полукровка, я не могла отделаться от ощущения, что малышка очень напоминает мне Йена, когда он был еще ребенком. Своей альсовской бледностью, огромными глазами и настороженным, даже враждебным взглядом.
Ее радужка не светилась в полумраке и всем походила на человеческую, но я этого почти не замечала.
– Будешь? – я протянула ей сверток, предварительно его открыв, чтобы из бумаги выглядывал край свежей и мягкой, пусть и успевшей остыть за день, булочки.
Малышка жила в условиях намного лучше тех, что были у Йена. И, пусть, она все еще была пугливой, но тем, кто жил в доме уже научилась доверять. Поэтому осторожно подошла ко мне, глядя на булочку. Ее хорошо кормили, но она была ребенком и она любила сладкое. И никогда не упустила бы возможность немного полакомиться.
– Я правда могу взять?
– Я принесла ее для тебя.
Она вежливо поблагодарила меня, принимая выпечку из моих рук. И я ушла, чтобы она могла спокойно поесть. Еще в те времена, когда пыталась завоевать доверие Йена, я уяснила, что насильно навязываться – плохая идея.
Да и были у меня еще дела…
На второй этаж я поднималась с твердым намерением узнать у Йена причину его обиды. И замерла на последней ступени, глядя на полутемный коридор. Свет по вечерам в этой части дома всегда едва горел. Герцогу, когда он еще был здоров, так нравилось больше, а после того, как он слег, никто ничего просто не стал менять.
Я замерла, потому что совершенно не представляла в какой из комнат расположился Йен – за все время, что я гостила в этом доме, мне никогда не доводилось посещать его спальню. И потому что в коридоре, тяжело привалившись к стене и держась за грудь, на подгибающихся ногах, стоял старик. Тяжелый халат сполз с одного его плеча, обнажив худое плечо, обтянутое шелковой пижамой.