– Когда мой отец велел избавиться от коня, мне показалось, что в глубине души я тоже умер. Возможно, то умерла моя детская наивность, – сказал он, уставившись на собственные сапоги. На скулах у него заиграли желваки. – Я заявил, что отныне и близко не подойду к лошадям. Но отец настоял и прямо на следующий день заставил меня проехаться верхом. И тогда я понял: он был прав. Он сказал, что если я буду принимать решения из страха, то никогда не проживу жизнь так, как мне предназначено. Страх толкает людей на неверный путь, где их поджидают одни лишь невзгоды. – Он резко вздохнул. – Желая убедиться, что я усвоил урок, он меня ударил. На нем был этот перстень, и камень рассек кожу.
Я даже не представляла, какова была сила удара, способного оставить такой след.
– Я получил перстень по наследству, когда умер отец, как он сам получил его и многие поколения прежде. Я не хотел нарушать традицию, отказавшись его носить. Но попросил удалить камень.
В его голосе теперь звучали другие нотки, почти смущенные.
– Понимаете, у меня и так есть каждодневное напоминание об этом наследстве.
Он улыбнулся, пусть и слабо, но я впервые увидела его улыбающимся. Это меня поразило.
– Боюсь, я не обладаю даром сочинителя, мисс Тиммонс. Я умею говорить только правду.
Я снова посмотрела на кольцо.
– Я никому об этом не рассказывал. Разве что вам сейчас, полагаю.
Похоже, мне досталась незаслуженная честь – стать его конфиденткой. Я наслаждалась комплиментом, пока меня не осенило: он мог поделиться этим лишь для того, чтобы заслужить мое доверие, и тогда я в ответ поведала бы ему собственные секреты. Этим приемом я и сама нередко пользовалась.
Должно быть, он угадал, что в душе моей идет борьба. Когда мистер Пембертон продолжил, он заговорил нерешительно, что было ему несвойственно.
– Мне следует быть предельно честным. Прочитав полицейское досье, я сообщил ваше имя своему знакомому, надежному поверенному в Лондоне. Он прислал мне дополнительные сведения. После нашей злополучной стычки в библиотеке мне доставили от него небольшой конверт. Там были различные заявления от семей, которые пользовались вашими услугами несколько лет назад. В них не упоминалось ни слова об ограблении, лишь о том, что вы сумели облегчить их горе. Вас даже описывали как ангела.
Я поджала губы, сдерживая дрожь. Я уже и забыла, каково это – испытывать гордость.
– Я глубоко сожалею о том, что насмехался над вашим даром, – сказал мистер Пембертон. – Эти рекомендации позволили мне еще раз оценить ваши способности – то, как вы умеете обращаться с людьми из самых разных слоев общества и утешать их в тяжкие времена. – Прядь светлых волос упала ему на глаза, но он не обратил на это внимания.
Странная волна энергии прокатилась по моей коже. Казалось, будто мое тело впитывает влажный воздух оранжереи.
Хозяин Сомерсета продолжил:
– Я завидую вашему умению столь быстро налаживать личные связи. Никогда не умел непринужденно держаться с незнакомцами.
– Мне ничего не давалось легко. Maman – вот у кого был настоящий дар, – отозвалась я, вздернув подбородок. – Мне с ней никогда не сравниться. – На последнем слове я осеклась, в горле у меня пересохло. Боль всегда напоминала о себе, как и вина.
Новый порыв ветра ударил в стекла. Я порадовалась произведенному им шуму.
– Сочувствую вашей потере, – сказал он.
– Все эти годы я так часто имела дело со смертью, а больше всего боюсь жить без нее. – Я замолчала. Слишком близка оказалась к рассказу о событиях той ужасной ночи.
Мистер Пембертон не нарушил тишину, что повисла между нами.
Но чуть погодя он произнес:
– Я вспомнил, как вы сказали, мол, порой люди принимают решения, зная, что те уничтожат их счастье. Но любопытно – а если бы эти люди задумались о том, по какой причине они чувствуют себя столь недостойными, возможно, тогда они бы поняли, что заслуживают большего…
Чувство было приятным. Его полный надежды голос затронул что-то в глубине моей души. Но какими бы красивыми ни были его слова, правда оставалась правдой. Я точно знала, чего заслуживаю: уж счастья-то – меньше всего.
