Мы похоронили его в семейном склепе подле моей матери. Я провела рукой по имени на ее надгробии, и по коже у меня побежали мурашки, словно кто-то прошелся по моей будущей могиле. Сомерсет-Парк навсегда будет моим домом, но также он может стать мне и гробницей.
Я тревожусь, что мой постыдный секрет известен всем. Мистер Пембертон стал более дотошным, чем обычно, и теперь мне приходится ему лгать. Мой возлюбленный покинул поместье и ушел из моей жизни. Я то и дело разражаюсь безудержными рыданиями, а слуги думают, что это из-за отца.
Я скорблю, Дружочек, – я потеряла свою истинную любовь. Он присутствовал на похоронах, но все, что мог сделать, – только церемонно склониться над моей рукой. И все же этого прикосновения, пусть и через перчатку, хватило, чтобы разжечь внутри меня огонь.
Я должна понять, как жить дальше с одними лишь воспоминаниями о нашей тайной ночи. Это настоящее проклятие – любить так яростно и так страстно. Все остальное в сравнении меркнет. Моя жизнь превратится в зияющую пустотой бездну. Но я должна быть настороже, ведь мистер Пембертон следит за мной точно ястреб.
Он наконец заинтересовался подготовкой к нашей свадьбе. Он всегда приходит, когда его меньше всего ожидаешь, и постоянно задает множество вопросов: как я провела день, куда ходила и с кем. Для такого повышенного интереса причина может быть лишь одна. Он подозревает, что я вверила свое сердце другому!
Я стараюсь отвечать вежливо, но он вперяется в меня тяжелым взглядом, стальным и непреклонным. Раньше я считала, будто у него красивые глаза, но теперь они напоминают мне ледяную бурю в море. Бурю, в которой мне придется плыть до скончания дней. Меня беспокоит неотступный страх, что когда-нибудь я в этих глазах утону.
Лучше бы он никогда не приезжал в Сомерсет.
<p><image l:href="#i_003.png"/></p><p>Глава 36</p>К себе в спальню я вернулась в растерянности. Меня охватывало облегчение оттого, что мистер Пембертон все еще хочет провести спиритический сеанс, и переполняла нервозность, из-за которой я мерила комнату шагами. Так долго, что мои ботинки почти высохли. Все еще существовало множество вариантов развития событий, при которых я могла вернуться в камеру лондонской тюрьмы.
Даже если в результате сеанса кто-то признается, нет уверенности, что мистер Локхарт не передумает защищать меня в суде. А если пожелает, придется мне вверить свою жизнь в его руки. В его хилые, шишковатые руки умирающего. Я содрогнулась при мысли, как он ослабнет… и будет ли еще жив ко времени судебного слушания.
Сняв капор, я поднесла диадему к пламени свечи. Вот мой единственный залог. Я открыла верхний ящик трюмо и достала нижнюю юбку.
Меня отвлек быстрый стук в дверь.
– Да? – окликнула я, гадая, неужели это снова Флора.
Раздался щелчок, затем повернулась ручка и начала открываться дверь. Я так увлеклась мыслями о разговоре с мистером Пембертоном, что забыла запереться.
– Питье на ночь, мисс Тиммонс, – объявила миссис Донован своим обычным ледяным и чопорным тоном.
В волнении я кое-как завернула диадему в нижнюю юбку, сунула ее в самый дальний конец ящика и обернулась: в комнату вошла экономка с небольшим подносом в одной руке и лампой в другой.
Я бедром задвинула ящик.
