Призванный в Бездну 2 полностью

«Первый Основатель… Как давно это было! Другие времена, другая оболочка… Я считал, что мой источник будет в безопасности, если я отряжу дураков присматривать за ним. Но этого не понадобилось бы, если бы остальные согласились со мной! Если бы их не одолевали безумные мечты! У нас было всё, мы приняли роль, дабы больше никогда не ведать бессилия… Но они не поклонились мне! Они ушли! Ушли! Ушли! Не уступили, и вот итог: крохи наших благ присвоили смертные в обмен на изувеченную душу…»

Я грубо оборвал его.

Если не заткнёшься, совсем скоро этот смертный с изувеченной душой заберёт тебя с моего трупа. Как тебе перспектива?

«Жадность в нём возобладала над Гордостью. Он перепишет, перекроит меня. Нет, так нельзя. Ты жив-нежив, а поскольку нежив, то впитываешь Жадность, даже не воззвав к ней. Обрати её в орудие своей воли».

Как⁈

По-видимому, Белаф заметил, что я не слушаю его. Он остановился и с тенью неудовольствия на лице произнёс:

— Ты не заинтересован. Прискорбно. Что ж, ты сам решил свою судьбу. На сей раз твои ужимки на спасут тебя: я сотру тебя одним махом.

Тьма вокруг него всколыхнулась, поднялась плотным коконом, полностью скрыв лорда-рыцаря. Видимой осталась лишь яркая точка примерно на уровне его головы — Венец Первого Основателя. Она разгоралась, и свет вплетался во мрак, по какой-то причине делая ещё более непроницаемым. Я больше не видел ни входных дверей, ни статуи, ни стен — взамен пришла темнота, невозможная, ведь её должно было разогнать набирающее силу сияние.

«Скорее! Он собирается обратить тебя в ничто! Представь, что передаёшь мне энергию. Я сам солью Жадность с Гордыней».

Я сосредоточился на ощущении передачи. Тотчас рука, державшая Лью’са, похолодела. Кровь в жилах обернулась льдом. Щедро разлитая сила перетекала из меня в жезл. Глазницы в черепе запылали не слабее Венца; на них было больно смотреть. Подчиняясь наитию, я направил Лью’са на лорда-рыцаря.

Мы ударили одновременно.

Жар чужой воли, стремившейся вычеркнуть меня из реальности, нахлынул яростным лесным пожаром. Она давила, принуждала, заставляла согнуться и уступить. Я держался на голом упрямстве. Целую вечность длилось противостояние, — а потом я обнаружил, что стою, шатаясь, на потрескавшемся камне, обгоревший до костей, с ничуть не пострадавшим жезлом в ладони.

От Белафа остался жирный росчерк копоти на полу — лорд-рыцарь сгинул вместе с Венцом.

Обернувшись, я обнаружил, что дверей больше не существовало. Их испарило вместе со стеной.

Боль пронзила тело от пяток до макушки. Я непроизвольно сменил форму на безликого; одумавшись, натянул облик Каттая.

Странное это было зрелище — нагой подросток посреди выжженной молельни.

«Мы преуспели. Дотронься же до источника мною, и мы обретём…»

Я уронил жезл. Он протестующе звякнул, встретившись с разбитыми плитами пола.

Тьма, разогнанная сражением, понемногу возвращалась. Она уже заняла углы и тянула свои завитки дальше, глубже — к статуе, оставшейся невредимой.

На краю поля зрения возникла Нейфила. Она с радостным воплем попыталась обнять меня. Ожидаемо у неё не вышло, но она не смутилась.

«Мы победили! Эта тварь мертва!»

Подожди праздновать. Есть ещё одно незаконченное дело…

Я приблизился к образу Алого Пламени. От него исходило едва ощутимое тепло. Протянув руку к статуе, я замер, наслаждаясь потоками энергии, исходившими от неё.

И коснулся её.

В мозгу зароились образы. Чем-то они напоминали общение с патриархом, хотя алтарь, безусловно, не был живым существом и не имел сознания. Больше это походило на просмотр записей, составленных на редкость небрежной рукой. Я не был уверен, что человек в принципе способен постичь их смысл. Я же воспринимал их через свою сущность безликого, которая отнюдь не стремилась разжевать непонятные моменты.

Но общая суть послания до меня дошла.

Я коротко замахнулся и хлопнул ребром ладони по вершине образа.