– В мире так много любопытных людей и учреждений, – объяснил Аробен, – что в наши дни удобства ради приходится прикрываться какой-либо достойной профессией, если у тебя ее нет.
Месье Ратиньоль на секунду вытаращил глаза и повернулся к мадемуазель Райс, чтобы спросить у нее, дотягивают ли, по ее мнению, симфонические концерты до уровня, установленного прошлой зимой. Мадемуазель Райс отвечала месье Ратиньолю по-французски, что при данных обстоятельствах представлялось Эдне несколько невежливым, однако характерным. Для симфонических концертов у мадемуазель нашлись только неприязненные слова, а для всех музыкантов Нового Орлеана, как по отдельности, так и вместе, – одни презрительные колкости. Казалось, ее интересы полностью сосредоточились на расставленных перед нею деликатесах.
Мистер Мерримен сказал, что замечание мистера Аробена о любопытных людях напомнило ему о человеке из Вако, которого он видел на днях в отеле «Сент-Чарльз», но поскольку рассказы мистера Мерримена всегда были невразумительными и плоскими, его жена редко позволяла ему довести повествование до конца. Она перебила мужа, чтобы спросить, не помнит ли он имени писателя, книгу которого она купила на прошлой неделе, чтобы послать ее подруге в Женеву. Миссис Мерримен вела беседу «о книгах» с мистером Гувернаем, пытаясь выведать его мнение по злободневным литературным вопросам. Ее мужу пришлось рассказывать историю о человеке из Вако одной мисс Мэйблант, которая сделала вид, будто очень позабавилась и сочла повествование чрезвычайно остроумным.
Миссис Хайкемп с ленивым, но непритворным интересом выслушивала жаркие, импульсивные разглагольствования своего соседа слева, Виктора Лебрена. Сев за стол, она ни на минуту не отвлеклась, и когда юноша отвернулся к миссис Мерримен, которая была миловиднее и бойчее миссис Хайкемп, последняя со спокойным безразличием ожидала возможности вновь вернуть его внимание. Время от времени раздавалась музыка – звуки мандолин, довольно отдаленные и потому скорее служившие приятным аккомпанементом, чем мешавшие беседе. С улицы доносилось мягкое, монотонное журчание фонтана. Этот звук проникал в комнату через открытые окна вместе с густым ароматом жасмина.
Пышные складки атласного платья Эдны окружали ее таинственным золотистым мерцанием. Плечи обволакивал каскад мягко ниспадающих кружев. В ее позе, во всем ее облике с откинутой на высокую спинку кресла головой и покоящимися на подлокотниках руками было что-то от царственной особы, которая властвует над миром, величественная и одинокая.
Однако, сидя там, среди своих гостей, Эдна ощутила, как ее одолевает прежнее уныние – безысходность, которая столь часто наваливалась и обуревала ее, словно наваждение, точно нечто постороннее, независимое от ее воли. Оно, это нечто, объявлялось само собой – ледяное дыхание, которым будто веяло из некой огромной пещеры, где гнездились диссонансы. Ею овладела надрывная тоска, которая всегда вызывала перед ее духовным взором образ возлюбленного и одновременно внушала ей ощущение несбыточности.
Минуты текли незаметно, и чувство доброго приятельства, подобно некой таинственной нити, накрепко связывало этих людей друг с другом, объединяя и сплачивая их шутками и смехом.
Первым освободился от приятных чар месье Ратиньоль. В десять часов он принес извинения и удалился. Дома его ждала мадам Ратиньоль. Она была
Вместе с месье Ратиньолем поднялась мадемуазель Райс, и он предложил проводить ее до трамвая. Мадемуазель вволю налакомилась и отведала прекрасных, богатых вин, от которых у нее, должно быть, закружилась голова, так как, выходя из-за стола, она отвесила всем вежливый поклон. Музыкантша поцеловала Эдну в плечо и прошептала:
–
Вставая, вернее, сползая со своих подушек, мадемуазель слегка покачнулась, и месье Ратиньоль, галантно подхватив под руку, ее увел.
Миссис Хайкемп плела венок из желтых и красных роз. Закончив, она непринужденно возложила его на черные кудри Виктора. Тот откинулся на спинку роскошного кресла, смотря на свет сквозь бокал с шампанским. Будто по мановению волшебной палочки, венок из роз превратил его в воплощение восточной красоты. Щеки его были цвета давленого винограда, темные глаза светились томным огнем.
–
Но миссис Хайкемп добавила к картине еще один штрих. Она сняла со спинки своего кресла белый шелковый шарф, который был у нее на плечах в начале вечера, и, накинув его на юношу, задрапировала изящными складками, чтобы скрыть обычный черный фрак. Виктор, по-видимому, не возражал против ее манипуляций, лишь улыбался, мерцая белыми зубами, и продолжал, прищурившись, смотреть сквозь бокал шампанского на свет.
– О! Уметь живописать красками, а не словами! – воскликнула мисс Мэйблант, погружаясь при взгляде на юношу в экстатические грезы.
