– «Изображение Желания резное, кроваво-красное, на фоне золотом»[61], – вполголоса пробормотал Гувернай.
Под действием вина болтливость Виктора уступила место безмолвию. Казалось, он с головой ушел в мечты и созерцал приятные видения в янтарных пузырьках.
– Спойте, – попросила миссис Хайкемп. – Не хотите нам спеть?
– Оставьте его в покое, – сказал Аробен.
– Он позирует, – предположил мистер Мерримен. – Не мешайте ему.
– По-моему, его парализовало, – рассмеялась миссис Мерримен.
Склонившись над креслом Виктора, она взяла у него из рук бокал и поднесла к его губам. Тот медленно выпил шампанское, и, когда бокал был осушен, миссис Мерримен поставила его на стол и вытерла юноше губы своим полупрозрачным носовым платочком.
– Да, я спою вам, – произнес Виктор, поворачиваясь к миссис Хайкемп.
Он сцепил руки за головой и, уставившись в потолок, начал что-то напевать, пробуя голос, словно музыкант, настраивающий инструмент. После чего, устремив взгляд на Эдну, запел:
–
– Замолчите! – крикнула она. – Не пойте этого. Я не желаю, чтобы вы это пели!
Она импульсивно, не глядя, поставила свой бокал на стол, и тот, ударившись о графин, разбился. Вино забрызгало ноги Аробену, несколько капель попали на черное платье миссис Хайкемп. Виктор утратил всякое представление об учтивости или же решил, что хозяйка дома говорит не всерьез, потому что рассмеялся и продолжал:
–
– О! Не надо! Не надо! – воскликнула Эдна, отодвинула стул, встала и, подойдя к Виктору со спины, зажала ему рот рукой.
Он поцеловал мягкую ладонь, прижатую к его губам.
– Нет-нет, не буду, миссис Понтелье. Я не понял, что вы всерьез. – Юноша устремил на нее нежный взгляд, его губы касались ее ладони точно ласковое жало.
Эдна сняла с головы юноши венок из роз и швырнула его через всю комнату.
– Ну, Виктор, довольно позировать, – проговорила она. – Отдайте миссис Хайкемп ее шарф.
Миссис Хайкемп собственноручно проворно размотала и сняла с него шарф. Мисс Мэйблант и мистеру Гувернаю внезапно пришло на ум, что пора откланиваться. А мистер и миссис Мерримен дивились, что уже так поздно.
Прежде чем попрощаться с Виктором, миссис Хайкемп пригласила юношу навестить ее дочь, которая, без сомнения, будет счастлива встретиться с ним, поболтать по-французски, спеть несколько французских песенок. Виктор выразил желание и намерение при первой же возможности нанести визит мисс Хайкемп. Он осведомился у Аробена, не по пути ли им. Аробену было не по пути.
Мандолинисты уже успели ускользнуть. Широкую красивую улицу давно окутывала глубокая тишина. Голоса расходящихся гостей Эдны нарушили своим диссонансом мирную гармонию ночи.
– Все хорошо? – осведомился Аробен, после ухода других гостей оставшийся с Эдной наедине.
– Все хорошо, – эхом повторила женщина и встала, потягиваясь и ощущая потребность расслабить мускулы после долгого сидения.
– Что дальше?
– Все слуги ушли. Сразу после музыкантов. Я их уволила. Дом будет заперт, я упорхну в «голубятню», а утром пришлю Селестину, чтобы она прибралась тут.
Аробен огляделся и начал гасить огни.
– А наверху? – спросил он.
– Думаю, там порядок. Разве что одно-два окна не закрыты. Нам лучше проверить, вы можете взять свечу и посмотреть. И принесите мне мою пелерину и шляпку с изножья кровати в средней комнате.
Молодой человек поднялся наверх со свечой, а Эдна стала закрывать двери и окна. Ей очень не хотелось запирать комнату, полную табачного дыма и винных паров. Аробен отыскал, принес вниз и помог ей надеть пелерину и шляпку.
Когда были закрыты все засовы и потушен свет, они вышли из парадной двери и Аробен запер ее. Потом помог Эдне спуститься с крыльца.
– Не хотите ветку жасмина? – спросил он, мимоходом обрывая с куста несколько цветков.
– Нет, я ничего не хочу. – Эдна казалась подавленной и не расположенной к разговорам.
Одной рукой придерживая свой атласный шлейф, другой она взяла Аробена под руку, которую он ей предложил. Опустила взгляд и увидела совсем рядом, на фоне своего мерцающего желтого платья, темные очертания его ноги, отмерявшей шаг за шагом. Где-то вдали раздался паровозный свисток, звонили полуночные колокола. За время своего недолгого пути они никого не встретили.
«Голубятня» находилась за запертыми воротами и узким, несколько запущенным цветником. На фасаде размещались небольшое крыльцо, продолговатое окно и входная дверь. Дверь вела прямо в гостиную, бокового входа не было. В глубине двора находилась каморка для прислуги, в которой с удобством устроилась старая Селестина.
