Эдна направилась к себе комнату, чтобы надеть шляпку, а когда вернулась, то снова села на диван рядом с ним. Робер не шелохнулся. Она обвила его шею руками.
– Прощайте, мой милый Робер. Скажите мне «до свидания».
Молодой человек поцеловал ее со страстью, которой прежде не было в его ласках, и притянул к себе.
– Я люблю тебя, – прошептала Эдна, – только тебя, никого, кроме тебя. Это ты пробудил меня прошлым летом от нелепого сна длиною в жизнь. О, ты причинял мне столько горя своим равнодушием. О! Я ведь страдала, страдала! Теперь, когда ты здесь, мы будем любить друг друга, мой Робер. Мы будем друг для друга всем. Ничто другое в мире не имеет ни малейшего значения. Я должна идти к подруге, но ты дождешься меня? Пусть допоздна, но ты же будешь меня ждать, Робер?
– Не уходи! Эдна, останься со мной! – взмолился он. – Зачем тебе уходить? Останься, останься со мной!
– Я вернусь, как только смогу, и я найду тебя здесь.
Эдна уткнулась лицом ему в шею и снова попрощалась. Ее обольстительный голос вкупе с его огромной любовью к ней поработили чувства Робера, лишили его всех иных стремлений, кроме страстного желания обнять ее и не отпускать.
Эдна заглянула в аптеку. Месье Ратиньоль сам с величайшей осторожностью отмеривал микстуру, капая красную жидкость в крошечный стаканчик. Он поблагодарил миссис Понтелье за приход: ее присутствие принесет его жене облегчение. Сестра мадам Ратиньоль, которая всегда находилась при ней в подобных обстоятельствах, не смогла прибыть с плантации, и Адель была безутешна, пока миссис Понтелье любезно не пообещала приехать. На прошлой неделе ночами у них оставалась сиделка, поскольку она живет очень далеко. А днем то и дело заглядывал доктор Манделе. Они могли рассчитывать на него в любой момент.
Эдна поднялась наверх по лестнице, ведшей из задней части аптеки в квартиру. Все дети спали в дальней комнате. Адель находилась в салоне, куда забрела в мучительном беспокойстве. Она сидела на диване, одетая в просторный белый пеньюар, нервно сжимая в руке носовой платок. Лицо ее осунулось, прелестные голубые глаза неестественно запали. Прекрасные волосы были зачесаны назад и заплетены в косу, которая лежала на диванной подушке, свернувшись кольцами, точно золотистая змея. Сиделка, спокойная женщина-грифф[68] в белом фартуке и чепце, уговаривала мадам Ратиньоль вернуться в спальню.
– От него никакого толку, никакого толку, – тотчас сказала Адель Эдне. – Нам надо избавиться от Манделе: он становится слишком стар и небрежен. Обещал прийти в половине восьмого, а сейчас уже, должно быть, восемь. Посмотрите, который час, Жозефина.
Сиделка, натура неунывающая, отказывалась воспринимать любые обстоятельства с чрезмерной серьезностью, особенно обстоятельства, с которыми была столь хорошо знакома. Она призвала мадам набраться мужества и терпения. Но мадам лишь закусила нижнюю губу, и Эдна увидела, как на ее белом лбу выступили бисерные капельки пота. Через пару минут Адель глубоко вздохнула и вытерла лицо скомканным носовым платком. Она казалась совсем измученной. Сиделка дала ей свежий платок, смоченный одеколоном.
– Это уже слишком! – воскликнула мадам Ратиньоль. – Манделе убить мало! Где Альфонс? Возможно ли, чтобы меня вот так бросили, чтобы все обо мне позабыли?
– Да уж, позабыли! – воскликнула сиделка. А она разве не здесь? И разве миссис Понтелье ради нее не ушла из дому, где, без сомнения, могла бы проводить приятный вечер? И месье Ратиньоль не идет к ней в эту самую минуту через переднюю? Вдобавок ко всему Жозефина была совершенно уверена, что слышала звук подъезжающей кареты доктора Манделе. Да, вон она, внизу, у двери.
Адель согласилась вернуться к себе в комнату. Она присела на краешек маленькой низкой кушетки рядом с кроватью.
Доктор Манделе не обратил на упреки мадам Ратиньоль никакого внимания. Он привык слышать их в подобные моменты и был слишком уверен в преданности своей пациентки, чтобы сомневаться в ней. Старый доктор был рад увидеть миссис Понтелье и пожелал, чтобы она пошла с ним в салон побеседовать. Однако мадам Ратиньоль не соглашалась отпустить от себя Эдну ни на миг. В перерывах между мучительными схватками она болтала о пустяках и говорила, что это отвлекает ее от страданий.
Эдне становилось не по себе. Она была охвачена смутным страхом. Ее собственный подобный опыт казался далеким, нереальным и полузабытым. Она неотчетливо помнила одуряющую боль, тяжелый запах хлороформа, оцепенение, притупившее ощущения, а затем – пробуждение и маленькое новое существо, которому она дала жизнь, причислив его к несметному сонму рождающихся и умирающих душ.
Молодая женщина начала жалеть о своем приходе: в ее присутствии не было необходимости. Она могла бы придумать предлог, чтобы держаться поодаль, и даже предлог, чтобы уйти. Но Эдна не ушла. Испытывая душевные муки, пламенно, неистово бунтуя против законов природы, она продолжала наблюдать сцену пыток.
