Молодая женщина вновь и вновь твердила про себя: «Сегодня – Аробен; завтра будет кто-то другой. Мне нет никакой разницы, Леонсу Понтелье тоже, но Рауль и Этьен!» Теперь она отчетливо понимала, что́ некогда имела в виду, когда сказала Адели Ратиньоль, что откажется от всего несущественного, но никогда не пожертвует ради детей собой.
В ту бессонную ночь ею овладело отчаяние, которое так и не прошло. На свете теперь не было ни одной вещи, которой она желала, ни одного человека, которого она хотела видеть рядом, кроме Робера. Больше того, она поняла, что наступит день, когда и Робер, и мысль о нем также исчезнут из ее жизни, оставив ее в одиночестве. Дети представали в ее сознании как враги, которые одолели ее, одержали над ней победу и теперь стремились пожизненно обратить ее душу в рабство. Но Эдна знала способ ускользнуть от них. Она не думала обо всех этих вещах, когда направлялась к пляжу.
Перед ней простирались воды залива, сверкая миллионами солнечных бликов. Голос моря чарует. Он никогда не смолкает, шепчет, шумит, рокочет, зовет душу углубиться в пучины уединения. На всем белом пляже, от края до края, не было видно ни единого живого существа. Лишь над головой сражалась с воздухом птица со сломанным крылом, болтаясь, трепыхаясь, все ниже и ниже кружа над водой.
Эдна нашла свой старый, выцветший купальный костюм, до сих пор висевший на том же крючке. Она надела его, оставив одежду в купальне. Но уже на берегу, будучи совершенно одна, сбросила с себя это грубое, колючее облачение и впервые в жизни оказалась обнаженной на свежем воздухе, вся во власти солнца, овевавшего ее бриза и призывных волн.
Как странно и страшно было стоять голой под открытым небом! Как восхитительно! Эдна чувствовала себя неким новорожденным созданием, которое впервые открыло глаза в обыденном мире, которого оно никогда не знало.
Пенные волны вихрились у ее белых ступней, змеями обвивались вокруг лодыжек. Эдна вошла в море. Вода была холодная, но она продолжала идти. Стало глубоко, но женщина подалась белым телом вверх и сделала длинный, размашистый гребок. Прикосновение моря чувственно, море заключает тело в свои нежные, крепкие объятия.
Эдна плыла и плыла вперед. Ей вспомнился тот вечер, когда она заплыла очень далеко, и при мысли о том, что ей уже не вернуться на берег, ее охватил ужас. Теперь она не оглядывалась, но уплывала все дальше, думая о поросшем мятликом луге, по которому бродила в детстве, убежденная в его бескрайности.
Руки и ноги у нее начинали уставать.
Она стала размышлять о Леонсе и детях. Они были частью ее жизни. Только не надо им было считать, будто она всецело принадлежит им и телом, и душой. Как будет смеяться, а возможно, глумиться мадемуазель Райс, если узнает! «И вы называете себя художницей! Ну и претензии, мадам! Художник должен обладать отважной душой, которая дерзает и сопротивляется».
Постепенно наваливалась и брала верх усталость.
«Прощай – потому что я люблю тебя».
Он не осознал, не понял. И никогда не поймет. Возможно, доктор Манделе понял бы, если бы она с ним увиделась, но было уже слишком поздно: берег остался далеко позади, и силы ее иссякли.
Эдна посмотрела вдаль, и на мгновение в ней вспыхнул прежний ужас, а затем снова угас. До нее доносились голоса отца и сестры Маргарет. Она слышала лай старой собаки, прикованной цепью к сикомору. Звякали шпоры кавалерийского офицера, расхаживавшего по крыльцу. Жужжали пчелы, и воздух был напоен мускусным ароматом гвоздик…
Как-то поздней осенью, одним погожим днем на Канал-стрит стояли двое молодых людей, завершая разговор, который, очевидно, начался в клубе, из которого они только что вышли.
– На кону большой куш, Оффдин, – говорил тот, кто постарше. – Иначе я не подбивал бы вас прикасаться к ним. Мне тут сказали, что Патчли уже выгадал на этом предприятии сто тысяч.
– Возможно, – откликнулся Оффдин, который вежливо выслушал обращенную к нему речь, но, судя по выражению лица, оставался глух к уговорам. Опершись на громоздкую трость, он добавил: – Полагаю, все это так, Фитч. Однако решения подобного рода будут означать для меня больше, чем вы себе представляете. Жалкие двадцать пять тысяч – это все, что у меня есть, и я хочу по крайней мере пару месяцев продержать их у себя под подушкой, прежде чем опущу монетки в прорезь.
– Вы отправите их в жернова мельницы «Хардинг и Оффдин», чтобы на выходе получить ничтожные два с половиной процента комиссионных. Именно так вы в конце концов и поступите, старина, – вот увидите.
– Допустим. Но куда вероятнее я так не сделаю. Поговорим об этом после моего возвращения. Вы знаете, что утром я уезжаю в Северную Луизиану…
– Нет! Какого черта…
– Да. По делам фирмы.
– Тогда напишите мне из Шривпорта, или куда вы там собрались.
– Не настолько далеко. Но не ждите от меня вестей, пока мы снова не увидимся. Я не могу сказать, когда это будет.
