Когда позднее Эдна наклонилась к подруге, чтобы поцеловать ее и тихо попрощаться, она все еще была потрясена и оглушена эмоциями. Адель, прижавшись к ней щекой, обессиленным голосом прошептала:
– Подумай о детях, Эдна. О, подумай о детях! Вспомни о них!
Выйдя на свежий воздух, Эдна по-прежнему чувствовала себя ошеломленной. Перед
В вышине над узкой улочкой, зажатой между высокими домами, сверкали звезды. Воздух был мягок и ласков, но дыхание весны и ночи делало его прохладным. Доктор Манделе и Эдна шли медленно: он – тяжелой, размеренной поступью, заложив руки за спину; она – с отсутствующим видом, как однажды ночью на Гранд-Айле, точно ее мысли неслись впереди и она пыталась догнать их.
– Вам не следовало приходить, миссис Понтелье, – промолвил доктор. – Это не место для вас. В такие моменты Адель бывает очень капризной. Она могла бы пригласить к себе с десяток других женщин, не столь впечатлительных. По-моему, это было жестоко, очень жестоко. Вам не следовало приходить.
– Ничего! – равнодушно ответила Эдна. – Теперь уже неважно. Рано или поздно приходится думать о детях; чем раньше, тем лучше.
– Когда возвращается Леонс?
– Довольно скоро. В марте.
– И вы поедете за границу?
– Возможно… Нет, я не поеду. Не желаю, чтобы меня принуждали к чему-то. За границу я не хочу. Мне нужно остаться одной. Никто не имеет права… Кроме детей, возможно… И даже они, мне кажется… Или казалось…
Эдна почувствовала, что эти слова отражают бессвязность ее мыслей, и резко смолкла.
– Беда в том, – вздохнул доктор, интуитивно догадавшись, что она имеет в виду, – что молодость подвержена иллюзиям. По-видимому, это предосторожность природы, приманка, призванная обеспечить род матерями. Природа не принимает во внимание нравственные последствия, условия, которые мы устанавливаем себе сами и считаем необходимым соблюдать любой ценой.
– Да, – ответила Эдна. – Минувшие годы кажутся сном… Если бы можно было продолжать спать и видеть сны… Но проснуться и обнаружить… О, что ж! Возможно, лучше все-таки проснуться, даже страдать, чем всю жизнь обманываться иллюзиями.
– Сдается мне, мое дорогое дитя, – сказал доктор на прощание, беря ее за руку, – сдается мне, что у вас затруднения. Я не хочу набиваться вам в конфиденты. Скажу лишь, что, если вы когда-нибудь ощутите потребность оказать мне доверие, возможно, я сумею вам помочь. Я знаю, что понял бы вас. И поверьте, на свете не так уж много людей, которые… Не так уж много, голубушка.
– Я почему-то не испытываю потребности говорить о том, что меня беспокоит. Не думайте, что я неблагодарна или не ценю вашу чуткость. Временами мной овладевают уныние и мука. Но я желаю одного: идти своим путем. Разумеется, для этого требуется слишком многое, приходится попирать жизни, сердца, предрассудки других людей – но неважно, мне все же не хочется попирать жизни малышей. О! Я не знаю, что говорю, доктор. Доброй ночи. Не осуждайте меня ни за что.
– Нет, буду осуждать, если вы в ближайшее время не навестите меня. Мы побеседуем о вещах, о которых вы раньше и не мечтали говорить. Это пойдет на пользу нам обоим. Я не хочу, чтобы вы сами себя осуждали, что бы ни случилось. Доброй ночи, дитя мое.
Молодая женщина прошла через калитку, но вместо того, чтобы идти в дом, присела на ступеньку крыльца. Стояла тихая, ласковая ночь. Казалось, Эдна избавилась от душераздирающих эмоций последних часов, которые сбросила с себя одним движением, точно унылую, неудобную одежду. Она вернулась в мгновения, предшествовавшие тому моменту, когда за ней прислала Адель, и при воспоминании о словах Робера, прикосновениях его рук и губ чувства ее вспыхнули с новой силой. В эту минуту она не могла представить себе большего блаженства на свете, чем обладание любимым человеком. Его признание в любви отчасти уже подарило его ей. Когда она подумала, что Робер тут, совсем рядом, ожидает ее, то обомлела от упоительного предвкушения. Уже так поздно, возможно, он успел заснуть. Она поднимет его поцелуем. Эдна надеялась, что ее возлюбленный спит и она сможет разбудить его ласками.
Однако в ушах ее по-прежнему раздавался голос Адель, шептавший: «Подумай о детях; вспомни о них». Она собиралась подумать о них – эта решимость поразила ее душу, точно смертельная рана, – но не сегодня ночью. Завтра у нее будет время надо всем этим поразмыслить.
Робера в маленькой гостиной не оказалось. Его не было нигде. Дом был пуст. Однако на клочке бумаги, лежавшем под зажженной лампой, он нацарапал несколько слов: «Я люблю тебя. Прощай – потому что я люблю тебя».
