После этого молодые люди обменялись рукопожатиями и расстались. Довольно тучный Фитч сел на трамвайную линию «Притания», а мистер Уоллес Оффдин поспешил в банк, чтобы пополнить свое портмоне, заметно полегчавшее в клубе вследствие неблагоприятных джекпотов и каре.
Он уверенно шагал по жизни, этот молодой Оффдин, хотя, бывало, поскальзывался и падал. Теперь же, когда ему исполнилось двадцать шесть лет и он получил наследство, он хотел лишь одного: твердо стоять на ногах и сохранять холодную и ясную голову.
С ранней юности у него имелись некие смутные намерения строить свою жизнь на интеллектуальных началах. То есть ему этого хотелось, и он предполагал использовать свои способности с умом, что подразумевает под собой нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Прежде всего молодой человек планировал избегать водоворотов низменной работы и бессодержательных удовольствий, в которые, можно сказать, поочередно попадает среднестатистический американский делец и которые, само собой, приводят его душу в довольно потрепанное состояние.
Не впадая в крайности, Оффдин занимался обычными вещами, какими занимаются все молодые люди, которым посчастливилось принадлежать к хорошему обществу, иметь кое-какие средства и здоровые инстинкты. Он окончил колледж, немного попутешествовал по стране и за рубежом, часто появлялся в обществе и клубах и работал в комиссионном доме[69] своего дядюшки. На все эти дела он тратил много времени и весьма мало энергии.
Однако Оффдин постоянно чувствовал, что находится лишь на предварительном этапе существования, которое позднее превратится в нечто реальное и осмысленное, как он любил себе повторять. С получением наследства в двадцать пять тысяч долларов наступил, по его разумению, поворотный момент в жизни – время, когда ему надлежало выбрать курс и привести себя в надлежащую форму, чтобы мужественно и методично следовать этому курсу.
Когда господа Хардинг и Оффдин решили, что кто-то должен присматривать за так называемым злополучным участком земли на Ред-ривер, Уоллес Оффдин попросил, чтобы эту особую инспекцию доверили ему. Он надеялся, что тенистый, плохо используемый участок в незнакомой части его родного штата окажется чем-то вроде укромного уголка, в котором он сможет уединиться и посоветоваться со своим внутренним, лучшим «я».
Место, которое господа Хардинг и Оффдин именовали «земельным участком на Ред-ривер», жителям прихода На́китош было известно под названием «бывшие сантьеновские угодья».
Во времена Люсьена Сантьена и сотни его рабов это были превосходные земли, занимавшие тысячи акров. Но война, разумеется, сделала свое дело. Да и Жюль Сантьен был не тот человек, который мог восполнить ущерб, нанесенный войной. А троим его сыновьям оказалось совсем уж не под силу тащить тяжкое долговое бремя, доставшееся им в наследство вместе с разоренной плантацией. Поэтому для всех них стало облегчением, когда новоорлеанские кредиторы Хардинг и Оффдин освободили их от этого участка вместе с ответственностью и долгами, которые влекло за собой владение им.
Старший из братьев Сантьен, Эктор, и младший, Грегуар, пошли каждый своей дорогой. И только Пласид кое-как пытался не потерять точку опоры на земле, которая принадлежала ему и его предкам. Правда, и он был склонен к странствиям – впрочем, в пределах расстояний, которые редко заводили его настолько далеко, чтобы при желании он не сумел бы вернуться на прежнее место за один день пути.
Угодья эти возделывались нерадиво, но были настолько плодородны, что хлопок, кукуруза, сорняки и «кокосовая трава» – сыть – буйно разрастались при любой мало-мальской возможности. В дальнем конце этого открытого пространства находилось негритянское селение – длинный ряд старых, сильно обветшавших хижин. Прямо за ними начинался густой лес, прибежище тайны, колдовских звуков, теней и странных огоньков. От хлопкоочистительной фабрики почти ничего не осталось, лишь развалюха, служившая убогим пристанищем для жалкого десятка коров, которые ютились в ней зимой.
Примерно в двухстах футах от берега Ред-ривер стоял жилой дом, и ни одну из построек плантации время не затронуло так сильно, как эту. Замшелая островерхая черная крыша нависала, точно свечной гасильник, над восемью большими комнатами и к той поре настолько плохо несла свою службу, что в дождь для жилья были пригодны не более половины помещений. Вероятно, эту половину защищала густая и плотная сень вечнозеленых дубов. Длинные широкие веранды так и манили к себе, но было полезно знать, что под одним углом раскрошился кирпичный столб, над другим расшатались перила, а третий уже давно признан небезопасным.
