Однако Уоллес Оффдин на следующий день после своего прибытия во владения Сантьенов занял, разумеется, не этот, а другой угол, сравнительно безопасный. Здесь натянутые между столбами проволоки, подобно живучей виноградной лозе, увивал, распространяясь во все стороны, розовый куст «слава Дижона» с толстыми листьями и огромными кремовыми цветами. Цветы источали восхитительное благоухание, а окружавшая Оффдина тишина вполне соответствовала его настрою, который требовал отдыха. Напротив него сидел старик Пьер Мантон, управляющий поместьем, и вел с ним неторопливую, степенную беседу, но речь его нарушала царящий вокруг покой не больше, чем жужжание пчел среди роз.
– Уж я бы сам-то ворчать нипочем не стал, – говорил он. – Коли рушится дымоход, я беру одного-двух парней, и мы латаем его как умеем. Починяем изгороди, то тут, то сям; и если бы не тот мул Лакруа –
– Юфразия? – с некоторым удивлением переспросил Оффдин, ни разу не слыхавший этого имени.
– Юфразия, моя малютка. Извините, минуточку, – добавил Пьер, вспомнив, что он в одной рубашке, и встал, чтобы взять свой пиджак, висевший рядом на крючке.
Это был невысокий широкоплечий мужчина с мягким, добрым лицом, потемневшим и обветрившимся на свежем воздухе. Из-под мягкой фетровой шляпы, которую он носил, свисали длинные седые волосы. Когда Пьер снова сел, Оффдин, удивляясь про себя, что маленькая девочка могла произнести столь мудрые слова, как те, что ей приписывались, поинтересовался:
– Где она, ваша малютка? Я ее не видел.
– Она у мадам Дюплан на Кейн-ривер. Я со вчерашнего дня ее поджидаю – ее и Пласида. – Пьер бессознательно покосился на дорогу, пересекавшую плантацию. – Но мадам Дюплан – она вечно не хочет отпускать Юфразию. Вы же знаете, это она вырастила Юфразию, когда ее бедная матушка померла, мистер Оффдин. Она взяла малютку и вырастила ее, как и саму Нинетту. Но вот уже больше года Юфразия твердит, будто ужасно глупо оставлять меня в одиночестве, с одними только ниггерами, да иногда с Пласидом. Вот и приехала сюда командовать! Бог ты мой! – Старик хохотнул: – Это ведь она настрочила все те письма Хардину – Оффдину. Уж я бы сам-то…
У Пласида, кажется, сразу возникло дурное предчувствие, когда он обнаружил, что Юфразия начала самолично интересоваться состоянием плантации. Это предчувствие прорвалось, когда он заявил девушке, что не ее забота, если угодья пойдут ко всем чертям. «Это Джо Дюплану приличествует заправлять делами
При желании Пласид и один многое мог бы сделать для приведения старого поместья в порядок. Ведь такого мастера на все руки здесь было поискать. Он умел, насвистывая какой-нибудь мотивчик, с ходу починить седло или уздечку. Если требовалась скоба или болт для фургона, ему ничего не стоило отправиться в кузницу и изготовить их, не уступая в сноровке самому искусному кузнецу. Любой, кто увидел бы Пласида с рубанком, линейкой и стамеской в руках, объявил бы его прирожденным плотником. А что до смешивания красок и нанесения тонкого, стойкого покрытия на стены домов и сараев, то ему не было равных во всей стране.
Последний талант Пласид редко применял в родном приходе. Слава о нем как о художнике утвердилась в соседнем приходе, где он и проводил бо́льшую часть времени. Там, в деревушке Орвиль, у него имелся маленький домишко, и на досуге Пласид с огромным удовольствием благоустраивал свое жилище, ежедневно придумывая для него новые украшения и приспособления. С недавних пор дом сделался для него ценным имуществом, ведь весной ему предстояло привести туда Юфразию в качестве своей жены.
Возможно, именно за то, что Пласид, имея талант, не стремился извлекать из него пользу, люди более расчетливые, чем он, частенько называли его «никудышным креолом». Но кем бы он ни был: никудышным ли креолом, художником ли, плотником, кузнецом или при случае кем-то еще, Пласид всегда оставался Сантьеном, и в жилах его текла лучшая кровь в стране. И когда он обручился с маленькой Юфразией, дочерью старого Пьера Мантона и женщины более чем сомнительного происхождения, многие сочли, что выбор его пал на особу весьма низкого звания.
