Однако Пласид засмеялся, осчастливленный тем, что Юфразия его поцеловала, и, тихонько насвистывая, пустил коня легким галопом и исчез в темноте.
Девушка некоторое время стояла, сцепив руки, и пыталась понять, отчего у нее вырвался тихий вздох – и отнюдь не вздох сожаления. Вернувшись в дом, она сразу направилась к себе в комнату, оставив отца беседовать с Оффдином в тихой, благоухающей ночи.
По прошествии двух недель Оффдин чувствовал себя в компании старого Пьера и его дочери весьма непринужденно и обнаружил, что дело, которое привело его в деревню, настолько увлекательно, что он забыл и думать о тех насущных личных вопросах, которые надеялся разрешить, отправившись сюда.
Старик возил его в коляске без верха по окрестностям, показывая разваливающиеся изгороди и амбары. Молодой человек и сам видел, что дом представляет постоянную угрозу для жизни. Вечерами все трое сидели на галерее и беседовали об этой земле, ее достоинствах и недостатках, пока Оффдин не изучил ее как свою собственную. Он получил достоверное понятие о захудалом состоянии хижин, поскольку они с Юфразией почти ежедневно проезжали мимо них верхом по пути в лес. Редко бывало, чтобы их совместное появление не вызывало пересудов среди темнокожих, которым случилось болтаться поблизости.
Однажды Ля Шатт, дородная негритянка в
– Ежели этот малый хочет знать мое мнение, надо бы ему прекратить увиваться вокруг мисс Фрази.
Молодая женщина в дверях рассмеялась, сверкая белыми зубами, запрокидывая голову и теребя голубые бусы у себя на шее, чтобы показать, что любые разговоры о любовных шашнях вызывают у нее живейший интерес.
– Эй, Ля Шатт, ты же не станешь мешать жантильмену обхаживать молодую леди, коль у него такое намерение.
– Я свое слово сказала, – ответила Ля Шатт, лениво и грузно усаживаясь на пороге. – Никто не знает этих парней Сантьен лучше меня. Разве не я приложила руку к их воспитанию? Ты что, думаешь, волосы у меня не из-за Пласида стали совсем белыми?
– Как же так вышло, что ты из-за него поседела, Ля Шатт?
– А вот так и вышло, Роза. Разве не он, еще в юности, при этом, как его, президенте Хейсе[76], пришел по дороге с холщовым мешком на плече и завернул к этой самой хижине? Подходит с пистолетом в кобуре, садится у дверей, на этот самый трехногий табурет, на котором сейчас сидишь ты, и заявляет: «Ля Шатт, я хочу крокиньолей[77], да поживее». Я отвечаю: «Иди-ка отсюда, парень. Разве не видишь, что я утюжу нижнюю юбку твоей мамаши?» Он говорит: «Ля Шатт, отложи в сторону утюг и юбку», взводит курок и приставляет его к моей голове. «Вот буфет, – говорит. – Доставай муку, масло и яйца и пошевеливайся, старуха. Если через час на столе, накрытом белой скатертью, будут стоять крокиньоли и чашка кофе, то мозги я тебе не вышибу». Иду к буфету – курок на взводе, иду к огню – курок на взводе. Раскатываю тесто – курок на взводе, он ни гу-гу, а я трясусь, точно старый дядюшка Ной после того, как его хватил удар.
– Господи боже! Как думаешь, что он сделает, если вернется и разозлится на этого молодого жантильмена из города?
– Я ничего не думаю – я знаю, что он будет делать: то же самое, что его папаша.
– А что сделал его папаша, Ля Шатт?
– Не суй нос не в свое дело. Ты задаешь слишком много вопросов. – С этими словами Ля Шатт медленно поднялась и отправилась снимать разноцветное белье, сушившееся на выщербленных, неровных кольях обветшавшего забора.
Но негритянки ошиблись, предположив, что Оффдин ухаживает за Юфразией. Эти непродолжительные поездки в лес носили чисто деловой характер. Оффдин заключил контракт с соседней лесопилкой на изготовление изгородей в обмен на определенное количество бревен. Он взял на себя труд с помощью Юфразии выбрать, какие деревья срубить, и пометить их для дровосеков.
Если порой молодые люди забывали, зачем отправились в лес, то лишь потому, что там было о чем поболтать и над чем посмеяться. Нередко после того, как Оффдин помечал дерево острым топориком, который возил у луки седла, и во исполнение своего долга называл его «отличным бревном», они с Юфразией садились на какой-нибудь упавший и гниющий ствол, чтобы послушать хор пересмешников у них над головами или же посекретничать, как все молодые люди.
Юфразия думала, что никогда не встречала таких приятных собеседников, как Оффдин. Она никак не могла решить, что́ придавало такое значение всему, о чем он говорил: то ли его манеры, то ли интонации его голоса, то ли серьезный взгляд темных, глубоко посаженных голубых глаз; ибо впоследствии она ловила себя на том, что осмысливает каждое сказанное им слово.
Однажды хлынул проливной дождь, и Розе пришлось притащить в комнату Оффдина ведра и кадки, чтобы подставить их под струи, грозившие потопом. Юфразия заявила, что она рада: теперь он может воочию это увидеть.
