И когда Оффдин воочию это увидел, он подошел к девушке, которая стояла на углу галереи, у стены, закутавшись в плащ, тоже прислонился к стене, и они стали вместе созерцать совершенно безлюдную, как легко себе представить, местность.
За пеленой ливня виднелся серый ландшафт. Унылые лачуги вдали, казалось, все сильнее врастали в землю, придавленные беспросветной нищетой. Над головами молодых людей с печальной монотонностью стучали по почерневшей крыше ветви вечнозеленого дуба. Во дворе, покинутом всеми живыми существами, потому что маленькие негритята разбежались по своим хижинам, собаки забились в конуры, а нахохлившиеся куры пытались укрыться под упавшим кузовом фургона, образовались огромные лужи.
Определенно, в подобной обстановке молодой человек, привыкший к ежедневным прогулкам по Канал-стрит и приятному послеобеденному времяпрепровождению в клубе, мог бы взвыть от тоски. Но Оффдин нашел ее восхитительной. Он лишь дивился тому, что никогда не знал и ему никто никогда не говорил, каким очаровательным местом может оказаться старая, разоренная плантация в дождь. Но как бы ему тут ни нравилось, остаться навечно он не мог. Дела позвали его обратно в Новый Орлеан, и через несколько дней он уехал.
Однако заинтересованность Оффдина в восстановлении этой плантации была настолько глубока, что он ловил себя на постоянных размышлениях об этом. Его заботило, все ли деревья срублены и как продвигается сооружение изгороди. Желание быть осведомленным обо всех этих делах было столь велико, что потребовало оживленной переписки с Юфразией, и молодой человек с нетерпением ждал писем, в которых она повествовала о своих спорах и разбирательствах с плотниками, каменщиками и кровельщиками. Но в разгар всего этого Оффдин внезапно утратил интерес к ходу работ на плантации. Примечательно, что это произошло одновременно с получением письма от Юфразии, где в скромной приписке сообщалось, что на Марди Гра она вместе с Дюпланами собирается в город.
Узнав о приезде Юфразии в Новый Орлеан, Оффдин с радостью подумал, что у него будет возможность отчасти рассчитаться за гостеприимство ее отца. Молодой человек сразу решил, что девушка должна увидеть все: дневные процессии и ночные шествия, балы и живые картины, оперы и спектакли. Сопровождать ее всюду он собирался сам и ради этого даже попросил освободить его от некоторых обязанностей, возложенных на него в клубе, чтобы совершенно свободно располагать своим временем.
После прибытия Юфразии Оффдин тем же вечером поспешил навестить ее на Эспланад-стрит. Дюпланы вместе с нею остановились там у старой мадам Карантель, матери миссис Дюплан, чарующе консервативной пожилой дамы, которая «уже много лет не пересекала Канал-стрит».
Оффдин обнаружил в длинной гостиной с высоким потолком множество людей – молодежи и стариков. Все они говорили по-французски, причем некоторые – громче, чем могли бы, не будь мадам Карантель совсем глуха.
Когда Оффдин вошел, пожилая дама здоровалась с кем-то пришедшим незадолго до него. Это был Пласид, но она называла его Грегуаром и осведомлялась, взошли ли уже посевы на Ред-ривер. Этим стереотипным вопросом она встречала каждого, кто прибыл из деревни, к собственному удовольствию тотчас оказываясь с ним на короткой ноге.
Оффдин почему-то не рассчитывал, что у Юфразии не будет недостатка в развлечениях, и бо́льшую часть вечера пытался убедить себя, что этот факт сам по себе отраден. Однако он недоумевал, почему Пласид весь вечер от нее не отходил и неоднократно танцевал с нею, когда миссис Дюплан играла на пианино. Кроме того, он не мог уразуметь, по какому праву эти молодые креолы уже пригласили ее на бал Протея и прочие празднества, на которые он намеревался сопровождать ее сам.
Оффдин удалился, не сказав девушке, с которой приходил повидаться, ни словечка наедине. Вечер оказался неудачным. Молодой человек не пошел, как обычно, в клуб, а отправился к себе в настроении, побуждавшем его прочесть несколько страниц из книги философа-стоика, к которой он иногда обращался. Однако мудрые рассуждения, которые раньше часто помогали ему в неприятных обстоятельствах, этим вечером не произвели на него никакого впечатления. Они были бессильны изгнать из его мыслей взгляд карих глаз и заглушить звуки девичьего голоса, который продолжал звучать в его душе.
Пласид не слишком хорошо знал город, но для него это не имело значения, пока рядом находилась Юфразия. Его брат Эктор, живший в каком-то захолустном углу, охотно просветил бы его насчет кое-чего, но Пласид не хотел усваивать уроки, которые готов был преподать Эктор. Он не желал ничего лучшего, как гулять с Юфразией по улицам, заботливо держа над ее хорошенькой головкой зонтик, защищающий от солнца, или сидеть с нею вечером на спектакле, разделяя ее искренние восторги.
