После этого Юфразия выскользнула из его объятий, убежала к себе комнату и заперлась там. Ее бедная маленькая неопытная душа терзалась и страдала. Девушка опустилась на колени рядом с кроватью, немного всплакнула и помолилась. Она чувствовала, что согрешила, хотя и не понимала как. Однако тонкость натуры подсказала ей, что грех таился в поцелуе с Пласидом.
Весна в Орвиле наступила рано и столь незаметно, что никто не мог точно сказать, когда она началась. Но однажды утром розы в залитых солнцем цветниках Пласида оказались такими благоуханными, а гороховые и бобовые кусты и грядки с клубникой в его аккуратном огороде такими густыми, что он громко крикнул степенному судье Блаунту, неторопливо проезжавшему мимо на своей серой лошадке:
– Зиме конец, судья!
– Тут многие об этом еще не знают, Сантьен, – ответил судья с туманным намеком, который мог относиться к некоторым до сих пор не рассчитавшимся должникам с байю.
Десять минут спустя судья ни с того ни с сего наставительно заявил группе ожидавших открытия почтового отделения людей, ни к кому в отдельности не обращаясь:
– Вижу, Сантьен покрасил эту свою новую изгородь. Неплохо получилось, – задумчиво добавил он.
– Похоже, Пласид собирается красить не только изгородь, – проницательно усмехнулся Тит-Эдуар, праздный
– Я точно знаю, что он собирается красить не только изгородь, – многозначительно заявил дядюшка Абнер тоном, в котором звучала убежденность.
– Он собирается красить дом, вот что он собирается делать! Разве масса Льюк Уильямс не заказал краску? И разве я не доставил ее сюда?
Видя, с каким почтением воспринято это положительное известие, судья невозмутимо сменил тему, объявив, что накануне вечером даремский бык Льюка Уильямса сломал ногу в новой канаве Льюкова пастбища, и эта весть произвела на его слушателей сильное, если не ошеломляющее впечатление.
Однако большинство людей желали собственными глазами созерцать те поразительные вещи, которыми занимался Пласид. Вечерами деревенские девицы неторопливо прогуливались рядом под ручку друг с другом. Если Пласиду случалось их заметить, он делал перерыв в работе, чтобы протянуть им над ослепительно-белым забором красивую розу или букетик герани. Но если поблизости ненароком оказывались Тит-Эдуар, Льюк Уильямс или еще кто-то из молодых жителей Орвиля, он притворялся, что не видит их и не слышит медленных шагов и сопровождающего их вкрадчивого покашливания.
Стремясь благоустроить свой дом к приезду Юфразии, Пласид теперь гораздо реже наведывался в Накитош. Он работал, насвистывая и напевая, до тех пор, пока тоска по невесте не превращалась в настоятельную необходимость видеть ее. Тогда молодой креол на склоне дня убирал инструменты, садился в седло и скакал через байю, холмы и поля до самого ее дома. Юфразия никогда еще не казалась Пласиду такой прелестной, как в те дни. Она стала более женственной и задумчивой. Ее щеки почти лишились румянца, и огонь в глазах вспыхивал не так часто. Но в поведении девушки появилась какая-то трогательная нежность к возлюбленному, которая наполняла его опьяняющим счастьем. Пласид не мог дождаться того дня в начале апреля, когда должны были осуществиться надежды всей его жизни.
После отъезда Юфразии из Нового Орлеана Оффдин честно признался себе, что любит девушку. Но жизнь его была еще не устроена, и, считая, что пока не время думать о женитьбе, сей многомудрый молодой джентльмен решил забыть очаровательную малышку из Накитоша. Он понимал, что задача это непростая, но не невыполнимая, а посему взялся за ее осуществление.
Эти старания сделали его необычайно вспыльчивым. В конторе молодой человек был угрюм и молчалив; в клубе груб, точно медведь. Несколько молодых леди, к которым он захаживал, были изумлены и огорчены тем, как внезапно он усвоил циничный взгляд на жизнь.
В подобном настроении, срываясь на окружающих, Оффдин пробыл больше недели, после чего резко сменил тактику. Он решил не бороться со своей любовью к Юфразии. Девушка не станет его женой – ни в коем случае. Однако он позволит себе беспрепятственно любить ее до тех пор, пока эта любовь не умрет естественной, а не насильственной смертью, которую он замышлял раньше.
Оффдин полностью отдался своей страсти, грезил о Юфразии днем и думал о ней ночью. Как восхитительны были аромат ее волос, тепло ее дыхания, близость ее тела в тот дождливый день, когда они стояли рядом на веранде! Он вспоминал открытый взгляд ее прекрасных глаз, который говорил о вещах, заставлявших его сердце сейчас, при мысли об этом, учащенно биться. А ее голос! Был ли на свете подобный ему, когда она смеялась или болтала! Была ли на свете женщина, обладающая столь же неотразимым очарованием, как та, которую он любил!
Теперь, когда эти сладостные мысли теснились у него в голове и будоражили кровь, Оффдин уже не был груб, зато глубоко вздыхал, отлынивал от работы и предавался томным грезам.
