Он неподвижно наблюдал за тем, как Оффдин удаляется. Потом посмотрел на пистолет у себя в руке и медленно убрал его в карман, затем снял с головы широкополую фетровую шляпу и вытер влагу, выступившую у него на лбу.
Слова Оффдина затронули в нем какую-то струну и заставили ее дрогнуть, однако не ослабили ненависть к этому человеку.
– Любить женщину – значит в первую очередь заботиться о ее счастье, – задумчиво пробормотал Пласид.
Он полагал, что креолы умеют любить. Неужто кто-то считает, что может научить креола любить? Теперь его лицо было белым и выражало отчаяние. И чем дальше он углублялся в лес, тем меньше злости оставалось в его душе.
Желая успеть на утренний поезд до города, Оффдин поднялся рано. Однако не опередил Юфразию, которую застал в большой зале, где она накрывала стол для завтрака. Старый Пьер тоже был там, он медленно расхаживал по комнате, заложив руки за спину и опустив голову.
Все трое ощутили скованность, девушка повернулась к отцу и, по-видимому не зная, что сказать, спросила у него, встал ли уже Пласид. Старик тяжело опустился в кресло и воззрился на дочь в глубочайшем отчаянии.
– О, моя бедная маленькая Юфразия! Бедная моя малютка! Мистер Оффдин, вы тут не чужой.
–
Она оставила свое занятие и застыла в нервном ожидании того, что должно было последовать.
– Я слышал, как люди называют Пласида никудышным креолом. Мне никогда не хотелось в это верить. Теперь я знаю, что это правда. Мистер Оффдин, вы тут не чужой.
Оффдин изумленно таращился на старика.
– Ночью, – продолжал Пьер, – я услыхал за окном какой-то шум. Иду открывать, а там Пласид в седле – поставил на подоконник свою ножищу и стучит хлыстом по стеклу. О, бедная моя малютка! Он говорит: «Пьер, я слышал, мистер Льюк Уильям хочет покрасить свой дом в Орвиле. Поеду-ка я туда, пожалуй, пока кто-нибудь не перехватил эту работу». Я отвечаю: «Ты сразу вернешься, Пласид?» А он мне: «Не ждите меня». Тогда я спрашиваю, что мне сказать своей малютке, и он отвечает: «Скажи Юфразии, что Пласид лучше всех на свете знает, как сделать ее счастливой». Он поворачивается и уезжает, но тут же возвращается и добавляет: «Скажи этому парню – не знаю, кого он имел в виду, – скажи ему, чтоб ничему не смел учить креола».
Он заключил почти лишившуюся чувств Юфразию в объятия и гладил ее по волосам.
– Я всегда слыхал, что он никудышный креол. Но никогда не хотел этому верить.
– Не… не говори так больше, папа, – шепотом взмолилась девушка по-французски. – Пласид меня спас!
– От чего он тебя спас, Юфразия? – поразился ее ошеломленный отец.
– От греха, – ответила та вполголоса.
– Я ничегошеньки не понимаю, – пробормотал сбитый с толку старик, поднимаясь и выходя на галерею.
Оффдин выпил кофе у себя в комнате и завтрака дожидаться не стал. Когда он подошел попрощаться с Юфразией, она сидела у стола, положив голову на руку.
Молодой человек взял ее за руку и сказал «до свидания», но она не подняла взгляда.
– Юфразия, – пылко спросил Оффдин, – можно мне вернуться? Скажите, что можно… чуть погодя.
Девушка ничего не ответила, он наклонился и ласково, просительно прижался щекой к ее мягким густым волосам.
– Можно, Юфразия? – взмолился он. – До тех пор, пока вы не скажете мне «нет», я буду возвращаться, моя ненаглядная.
Она по-прежнему ничего не отвечала, но не сказала и «нет».
Поэтому Оффдин поцеловал ее пальцы и щеку – то, к чему мог прикоснуться, что выглядывало из-под ее согнутой руки, – и ушел.
Час спустя, когда Оффдин проезжал через Накитош, старинный городок уже гудел, пораженный сногсшибательной сенсацией:
Каждое утро, кроме субботы и воскресенья, ровно в восемь часов мадемуазель Сюзанна Сен-Дени-Годольф переходила железнодорожный мост, перекинутый через байю Буапурри. Она могла переправляться и в плоскодонке, которую мистер Альфонс Лабальер держал для собственного удобства, но этот способ был медленным и ненадежным, поэтому каждое утро в восемь часов мадемуазель Сен-Дени-Годольф переходила мост.
Она учительствовала в государственной школе, которая располагалась в живописном маленьком белом фахверковом здании, стоявшем на земле мистера Лабальера и высившемся над самой кромкой байю.
Сам Лабальер был относительно новым обитателем прихода. С тех пор как однажды он решил оставить сахар и рис своему брату Алсе́, имевшему талант к их выращиванию, и испытать свои силы в хлопководстве, минуло всего полгода. Так молодой человек оказался в приходе Накитош, на плодородных возвышенных землях Кейн-ривер, где ныне приводил в порядок заброшенную плантацию, купленную им за бесценок.
