Прошло полчаса, но Лабальер так и не оправился. Он неожиданно возник в дверях школы, держа за плечо одного из сыновей Жестена. В дальнем конце класса стояла мадемуазель Сен-Дени-Годольф. Ее широкополая шляпа висела на стене, и теперь Лабальер смог бы разглядеть, насколько она прелестна, если бы в этот момент не был ослеплен глупостью. При виде молодого плантатора в голубых глазах мадемуазель, опушенных темными ресницами, отразилось изумление. У нее были такие же темные, как ресницы, волосы, мягкими волнами окружавшие гладкий белый лоб.
– Мадемуазель, – с места в карьер начал Лабальер, – я взял на себя смелость привести вам нового ученика.
Мадемуазель Сен-Дени-Годольф внезапно побледнела, и голос ее дрогнул, когда она ответила:
– Вы слишком участливы, месье. Не будете ли так любезны назвать мне имя учащегося, которого желаете отдать в эту школу?
Мадемуазель знала это имя не хуже его.
– Как тебя зовут, парнишка? Говори! – воскликнул Лабальер, пытаясь расшевелить маленького вольного мулата, но тот остался нем, как мумия.
– Его зовут Андре Жестен. Вы его знаете. Он – сын…
– В таком случае, месье, – перебила его учительница, – позвольте указать вам, что вы совершили серьезную ошибку. Эта школа не предназначена для обучения цветного населения. Вам придется отвести своего протеже в какое-нибудь другое место.
– Я оставлю своего протеже здесь, мадемуазель, и уверен, что вы окажете ему такое же внимание, какое, кажется, уделяете прочим ученикам! – Произнеся эти слова, Лабальер с поклоном удалился.
Маленький Жестен, предоставленный сам себе, быстро и настороженно оглядел класс и в следующее же мгновение выскочил в открытую дверь, не уступая в проворности самому шустрому четвероногому созданию.
Оставшееся время мадемуазель Сен-Дени-Годольф вела занятия с нарочитым спокойствием, которое показалось бы ее ученикам зловещим, если бы они лучше разбирались в поведении молоденьких женщин. Когда уроки закончились, она постучала по столу, требуя внимания.
– Дети, – начала мадемуазель, придав лицу обреченное и исполненное достоинства выражение, – сегодня все вы были свидетелями оскорбления, нанесенного вашей учительнице лицом, на землях которого стоит эта школа. Мне больше нечего сказать по этому поводу. Добавлю лишь, что завтра ваша учительница отправит ключ от школьного здания вместе со своим заявлением об отставке господам из школьного комитета.
Среди ребят поднялось заметное волнение.
– Я поймаю этого маленького мулата и покажу ему, что к чему! – выкрикнул один из них.
– Ничего подобного, Матюрен, тебе не следует предпринимать такие шаги хотя бы из уважения к моим желаниям. Я считаю лицо, нанесшее мне оскорбление, недостойным своего внимания. С другой стороны, Андре – мальчик с добрыми побуждениями, его ни в коем случае нельзя винить. Как всем вам ясно, он проявил больше понимания и рассудительности, чем тот, кто стоит выше его и от кого мы могли бы ожидать по меньшей мере благовоспитанности.
Мадемуазель расцеловала всех своих маленьких учеников, мальчиков и девочек, и для каждого нашла доброе слово.
–
Сюзанна заперла дверь школы и направилась к мосту. К тому времени, как она добралась до него, маленькие акадийцы[84] уже разбежались, точно кролики удирая по дороге, перепрыгивая через изгороди или подлезая под ними.
Мадемуазель Сен-Дени-Годольф не появилась на мосту ни назавтра, ни через день. Лабальер высматривал ее, потому что его большое сердце уже страдало и терзалось стыдом. Но куда сильнее оно мучилось угрызениями совести из-за осознания того, что он послужил бессмысленным орудием, вырвавшим, так сказать, хлеб изо рта мадемуазель Сен-Дени-Годольф.
Молодой человек вспоминал ее голубые глаза, бестрепетно и надменно бросавшие ему вызов. В его памяти всплывали ее миловидность и очарование, он размышлял о них и наконец преувеличил настолько, что теперь ни одна извлеченная из земли Венера уже не могла бы сравниться с мадемуазель Сен-Дени-Годольф. Ему хотелось истребить все семейство Жестенов, начиная с прабабушки и кончая еще не рожденным младенцем.
Вероятно, Жестен почувствовал эту враждебность, ибо однажды утром погрузил всю семью и имущество в фургоны и уехал, обосновавшись в той части прихода, которая была известна под названием
Кроме того, истинно рыцарская натура Лабальера подсказывала ему, что он должен по крайней мере извиниться перед молодой леди, которая столь серьезно восприняла его прихоть. И вот однажды он перебрался на другую сторону байю и проник в глухомань, где царила мадам Сен-Дени-Годольф.
