Во время своих прогулок он часто замечал аккуратную, изящную фигурку, осторожно шагающую по шпалам, и иногда поеживался от страха за нее. Лабальер всегда здоровался с этой девушкой, а однажды перекинул доску через грязную лужу, чтобы та смогла ее перейти. Он лишь мельком разглядел черты мадемуазель, потому что на ней была шляпа с огромными полями, скрывавшая ее лицо, казавшееся поразительно светлым; руки ее защищали нетуго натянутые кожаные перчатки. Лабальер знал, что мадемуазель – школьная учительница и дочь той самой упрямой старой мадам Сен-Дени-Годольф, которая копила бесплодные угодья по ту сторону байю, как скряга копит золото. И при этом, по слухам, умирала с голоду. Последнее было чепухой: на луизианской плантации никто не умрет с голоду, разве только самоубийца.
Все это Лабальер знал, однако недоумевал, почему мадемуазель Сен-Дени-Годольф всегда отвечает на его приветствия с ледяным высокомерием, которое запросто могло парализовать человека, менее уверенного в себе.
Причина заключалась в том, что Сюзанна, как и все остальные, слышала ходившие о нем байки. Болтали, будто он чересчур легко находит общий язык с вольными мулатами[81]. Было страшно сказать и еще страшнее подумать такое про Лабальера, однако это была неправда.
Когда Лабальер вступил во владение своей землей, он обнаружил, что усадебный дом занимает некто Жестен со своим многочисленным семейством. Этот вольный мулат и его домашние обосновались тут с незапамятных времен. Дом являл собой длинную скособоченную шестикомнатную постройку, просевшую от ветхости. В нем не осталось ни единого целого стекла, и в выбитых окнах хлопали ярко-малиновые занавески. Однако нет нужды вдаваться в подробности. Дом был совершенно непригоден для того, чтобы служить цивилизованным человеческим жилищем, и Альфонс Лабальер скорее разогнал бы семейство куропаток, гнездившихся на краю его поля, чем потревожил довольных обитателей усадьбы. Он со своими немногочисленными пожитками поселился в лучшей хижине, какую смог найти на плантации, и без лишних слов приступил к надзору за строительством нового дома, хлопкоочистительной фабрики и прочая, и прочая, вникая в сотни мелочей, существенных для приведения разоренной плантации в приличное состояние. Столовался Лабальер в доме мулата, разумеется отдельно от его родных, а они не слишком умело удовлетворяли его скромные домашние нужды.
Как-то в городке один бездельник, которого Лабальер некогда резко осадил, заметил, будто тот приносит больше пользы вольному мулату, чем белым людям. Это высказывание, в некотором роде коварное и провокационное, и принялись повторять на все лады, неизбежно приукрашивая.
Однажды утром, когда Лабальер в одиночестве завтракал в усадебном доме, а царственная мадам Жестен и пара ее тщедушных мальчуганов прислуживали ему, в комнату вошел сам Жестен. Щуплый и робкий, он был примерно вдвое тоньше жены. Мулат стал у стола, бесцельно вертя в руках фетровую шляпу и неуверенно покачиваясь на каблуках остроносых ботинок.
– Мистер Лабальер, – проговорил он, – пожалуй, скажу: лучше бы вам сторониться меня и моей семьи. Как вы и хотели, вот.
– О чем, во имя здравомыслия, вы толкуете? – рассеянно спросил Лабальер, отрываясь от новоорлеанской газеты, которую читал.
Жестен неловко поежился.
– О вас тут кучу всяких историй рассказывают, уж вы мне поверьте. – Мулат усмехнулся и посмотрел на жену, которая сунула в рот конец шали и вышла из комнаты походкой, какая была у императрицы Евгении[82] в счастливейшую пору жизни этой элегантной женщины.
– Историй? – эхом отозвался Лабальер, на лице которого отразилось изумление. – Кто… где… каких историй?
– В городке, везде и всюду. Да кучу всяких историй. Болтают, якобы вам очень уж по душе мулаты. Будто вы с ними якшались у себя на сахарной плантации, будто без мулатов прямо жить не можете.
Лабальер отличался удручающе вспыльчивым нравом. Его здоровенный кулак обрушился на шаткий стол с таким грохотом, что половина утвари мадам Жестен подпрыгнула и тоже с грохотом попадала на пол. Он разразился ругательствами, которые вызвали у мадам Жестен, ее отца и бабушки, сидевших в соседней комнате и слышавших все это, едва сдерживаемые приступы конвульсивного смеха.
– Ага! Так значит, в приходе Накитош я не имею права якшаться с кем захочу! Мы еще поглядим. Пододвиньте свой стул, Жестен. Позовите свою жену, бабушку, остальных членов племени, и мы позавтракаем вместе. Разрази меня гром! Если я желаю водить дружбу с мулатами, неграми, индейцами чокто или дикарями Южного моря, разве это не мое личное дело?
– Я не знаю. Все именно так, как я сказал, мистер Лабальер. – С этими словами Жестен выбрал из висевшего на стене множества ключей самый большой и вышел из комнаты.
