– Никто не знает, кроме дядюшки Мортимера, – продолжала Тит-Рен. – Говорю вам, он меня бьет: у меня спина и руки – вы бы видели – все в синяках. Однажды, будучи пьяным, Бад задушил бы меня до смерти, если бы дядюшка Мортимер его не вразумил – топорищем по голове.
Грегуар оглянулся через плечо на комнату, где спал хозяин дома. Он задался вопросом, будет ли преступлением, если он прямо сейчас пойдет и отстрелит Баду Эйкену макушку. Сам он навряд ли счел бы это преступным деянием, но точно не знал, как могут отнестись к такому поступку другие.
– Поэтому я вас и разбудила – чтобы рассказать об этом, – продолжала несчастная. – А иногда муж доводит меня до умоисступления: он утверждает, что нас обвенчал не пастор, а техасский бродяга. Я теряюсь и не знаю, что на это ответить, а он мне тотчас: нет, это был методистский архиепископ, и продолжает насмехаться надо мной, а я не знаю, где правда!
Затем женщина поведала, как Бад вынудил ее взобраться на злобного маленького мустанга Каштана, зная, что этот дьяволенок ни за что не потерпит у себя на спине женщину, и забавлялся, наблюдая за страданиями и ужасом сброшенной на землю Тит-Рен.
– Умей я читать и писать, будь у меня карандаш и бумага, я давно написала бы папе. Но тут, в Сабине, нет ни почты, ни железной дороги. И знаете, миста Грегуар, Бад сказал, что увезет меня в Вернон, потом еще куда-нибудь – и там он меня бросит. О, не оставляйте меня, миста Грегуар! Не оставляйте меня тут совсем одну! – взмолилась бедняжка, снова разражаясь рыданиями.
– Тит-Рен, – ответил Грегуар, – неужели ты думаешь, что я такой бесчестный негодяй, что оставлю тебя здесь с этим… – И он закончил фразу мысленно, не желая оскорблять слух Тит-Рен.
После этого они еще долго беседовали. Женщина не хотела возвращаться в комнату, где спал ее муж. Присутствие друга уже подтолкнуло ее к внутреннему бунту. Грегуар уговорил Тит-Рен прилечь на лоскутное одеяло, которое она дала ему, и отдохнуть. Разбитая усталостью, вскоре она крепко уснула.
Грегуар же остался сидеть на краю галереи, дымя самокрутками из черного луизианского табака. Он мог бы уйти в дом и лечь вместе с Бадом Эйкеном, но предпочел быть рядом с Тит-Рен. Мужчина наблюдал за двумя лошадьми, которые бродили по загону, пощипывая мокрую от росы траву. Он продолжал курить. И перестал лишь тогда, когда луна опустилась за сосны, к нему подкралась длинная глубокая тень и поглотила его. Он уже не мог следить за полупрозрачным дымком своей сигареты и отшвырнул ее. Сон тяжело наваливался на него. Грегуар вытянулся во весь рост на грубых голых досках галереи и проспал до рассвета.
Бад Эйкен испытал неподдельное удовлетворение, узнав, что мистер Сантьен намерен провести у него еще один день и ночь. Он уже успел почуять, что молодой креол по духу чем-то близок ему.
Тит-Рен приготовила для мужчин завтрак. Сварила кофе, конечно, без молока, зато с сахаром. Достала немного кукурузной муки из стоявшего в углу комнаты мешка и испекла лепешку. Поджарила ломтики соленого свиного сала. Затем Бад отправил жену вместе со старым дядюшкой Мортимером в поле собирать хлопок. Хижина негра была копией их собственного жилища, однако находилась на порядочном расстоянии, в лесной чаще. Мортимер с Эйкеном выращивали урожай на паях.
В самом начале дня Бад вытащил из-за стоявшего на полке мешочка с сахаром засаленную колоду карт. Грегуар швырнул их в огонь, заменив новенькой глянцевитой колодой, которую достал из своих седельных сумок. Оттуда же была извлечена бутылка виски, которую гость презентовал хозяину, сказав, что ему самому она уже не пригодится, поскольку позавчера, оскандалившись в Клутьевиле, он дал себе зарок не пить.
Все утро Грегуар с Бадом просидели за сосновым столом, курили, играли в карты и сделали перерыв, только когда Тит-Рен подала им гамбо филе[107], которое приготовила в полдень, вернувшись с поля. Она могла позволить себе угостить гостя куриным гамбо, поскольку у нее имелось с полдюжины кур, подаренных ей в разное время дядюшкой Мортимером. В доме было всего две ложки, и Тит-Рен смогла поесть, лишь когда отобедали мужчины. Она дождалась, пока освободится ложка Грегуара, хотя первым суп съел ее муж. Это была очень ребяческая прихоть.
После обеда женщина снова собирала хлопок, а мужчины играли в карты и курили. Бад выпивал.
