Бад Эйкен не мог припомнить, когда в последний раз так приятно проводил время в компании столь благодарного собеседника, сочувственно слушавшего историю его богатой событиями жизни. Он с немалым воодушевлением поведал о падении Тит-Рен с мустанга, довольно ловко передразнив ее жалобы на то, что ей не позволяют «хоть немножко развлечься», после которых он и выдвинул любезное предложение прокатиться верхом. Эта история почему-то привела Грегуара в восторг, что заставило Эйкена припомнить еще множество подобных историй. К концу дня все церемонии между ними были оставлены: они называли друг друга по имени, и Грегуар осчастливил Эйкена, пообещав задержаться у него на неделю. Тит-Рен тоже прониклась витавшим в воздухе духом бесшабашности, который побудил ее приготовить на ужин двух кур. Она восхитительно поджарила их на свином сале. После ужина женщина снова устроила для Грегуара постель на галерее.
Настала тихая, прекрасная ночь, в воздухе разливался восхитительный сосновый аромат. Но хозяева и гость не думали им наслаждаться. Еще до того, как пробило девять, Эйкен рухнул на постель, забылся тяжелым пьяным сном и всю ночь провел в его объятиях, гораздо более цепких, чем обычно, благодаря подаренному Грегуаром виски.
Когда Бад очнулся, солнце стояло уже высоко. Мужчина открыл рот и повелительно позвал Тит-Рен, удивляясь, что кофейник еще не на огне, и куда больше изумляясь тому, что не слышит ее поспешного: «Иду, Бад. Вот и я». Он позвал жену еще раз, потом опять. Затем встал и выглянул из задней двери на улицу, чтобы проверить, не собирает ли Тит-Рен хлопок в поле, но и там ее не оказалось. Бад поплелся к главному входу. На галерее все еще валялась постель Грегуара, но самого парня нигде не было видно.
Во двор зашел дядюшка Мортимер, на сей раз не для того, чтобы нарубить дров, а чтобы взять топор, являвшийся его собственностью, и вскинуть его на плечо.
– Мортимер! – крикнул Эйкен, направившись к негру, – где моя жена?
Мортимер стоял неподвижно, ожидая его приближения.
– Где моя жена и этот француз? Говори, не то отправлю тебя прямиком в ад.
Дядюшка Мортимер и прежде никогда не боялся Бада Эйкена, а с верным топором на плече чувствовал себя в присутствии этого человека вдвое уверенней. Старик с удовольствием вытер тыльной стороной черной жилистой ладони рот, точно заранее смаковал слова, которые вот-вот должны были сорваться с губ. А затем размеренно, неторопливо произнес:
– Надо думать, мисс Рен где-то около полуночи села на резвую лошадку мистера Санчена и ускакала в Накитошский приход.
Эйкен разразился ужасным ругательством.
– Оседлай Каштана прежде, чем я досчитаю до двадцати! – взревел он. – Не то сдеру с тебя твою черную шкуру. Шевелись, дубина! На свете нет такой четвероногой твари, которую не сумел бы догнать Каштан.
Дядюшка Мортимер с сомнением почесал в затылке и ответил:
– Да, мастер Бад, но, видите ли, еще до восхода солнца мистер Санчен переправился на Каштане через Сабин.
Когда полдюжины малышей были голодны, старый Клеофас доставал из фланелевого футлярчика скрипку и начинал на ней наигрывать. Делал он это для того, чтобы заглушить то ли их плач, то ли голод, то ли свою совесть.
Как-то раз Фифина в гневе топнула маленькой ножкой, сжала маленькие кулачки и объявила:
– Все одно! Когда-нибудь я обязательно разобью эту скрипку на тысячу кусочков!
– Не надо этого делать, Фифина, – стал увещевать ее отец. – Лет этой скрипке втрое больше, чем тебе и мне, вместе взятым. Ты ведь частенько слышала от меня о том итальянце, который подарил ее мне перед смертью, задолго до войны. Он сказал: «Клеофас, эта скрипка – частица моей души, которая останется жить после того, как я умру.
– Ну, я все равно что-нибудь сделаю с этой скрипкой,
И вот однажды, когда на большой плантации устроили грандиозное празднество – из города понаехало множество дам и джентльменов, которые катались в колясках и верхом, танцевали и музицировали на всевозможных инструментах, – в усадебный дом, где торжества были в самом разгаре, прокралась Фифина со скрипкой во фланелевом футлярчике.
Поначалу никто не замечал босоногую малютку, сидевшую на ступеньке веранды и зорко высматривавшую удобную возможность.
– Я продаю эту скрипку, – решительно объявила она первому, кто задал ей вопрос.
Маленькая оборванка, желающая продать скрипку, показалась весьма забавной, и вскоре ребенка окружила толпа.
Обшарпанный инструмент извлекли из футлярчика и стали осматривать, сперва потешаясь, но чем дальше, тем серьезнее, особенно три джентльмена: у одного из них были очень длинные, свисающие вниз волосы, у другого не менее длинные пряди стояли дыбом, прическа третьего не заслуживала особого упоминания.
