Эти трое обнюхали скрипку со всех сторон и чуть ли не вывернули наизнанку. Они стучали по ней и прислушивались. Потом скребли и опять прислушивались. Уходили с нею в дом, возвращались, уносили ее в самые отдаленные уголки. И при этом беспрестанно шушукались на знакомых и незнакомых языках. И наконец отпустили Фифину восвояси, вручив ей скрипку в два раза красивее той, которую она принесла, а вдобавок – пачку денег!
Онемевшая от изумления девочка немедленно упорхнула прочь. Но когда она остановилась под ветвями большой мелии, чтобы еще раз взглянуть на пачку банкнот, ее удивление удвоилось. Денег там было гораздо больше, чем Фифина могла сосчитать, больше, чем она когда-либо мечтала иметь. Их определенно хватит, чтобы покрыть старую хижину новой дранкой, обуть все маленькие босые ножки в семье и накормить все голодные рты. А может даже, – и при мысли об этом у Фифины чуть сердце из груди не выскочило, – может даже, хватит, чтобы купить Бланшетту и ее крошечного теленка, которых хочет продать дядюшка Симеон!
– Твоя правда, Фифина, – хрипло пробормотал старый Клеофас, сыграв в тот вечер на новой скрипке. – Это отличная скрипка, и, как ты и говоришь, она блестит, точно атласная. Но как бы то ни было, она другая. Послушай, Фифина, возьми-ка ее и убери подальше. Я больше не собираюсь играть на скрипке.
Хижина Полоумной стояла на мыске, который полумесяцем огибал байю. Между протокой и хижиной находилось большое заброшенное поле, где теперь пасли коров, когда байю могла обеспечить их водой. По окружающим лесам, простиравшимся в неведомые дали, Полоумная прочертила воображаемый круг и за эту линию никогда не заходила. Умопомешательство ее проявлялось исключительно в такой форме.
Теперь это была крупная худая чернокожая женщина, которой уже перевалило за тридцать пять. Ее настоящее имя было Жаклин, но все обитатели плантации звали ее Полоумной, потому что однажды в детстве она испугалась буквально до безумия и окончательно так и не оправилась.
Весь тот день напролет в лесу продолжалась перестрелка. Уже к вечеру в хижину матери Жаклин ввалился черный от пороха и алый от крови Молодой господин, за которым гнались преследователи. Это зрелище помрачило ее детский рассудок.
Полоумная жила в своей хижине очень уединенно, поскольку остальное селение давно переместилось на новое место, оказавшись за пределами ее видимости и осведомленности. Физически она была сильнее большинства мужчин и выращивала у себя на участке хлопок, кукурузу и табак под стать самым лучшим из них. Однако о мире по ту сторону байю Полоумная ничего не знала, помимо того, что представлялось ее ущербному воображению.
Люди из Беллиссимы привыкли к ней и ее образу жизни и не обращали на нее внимания. Даже когда умерла Старая госпожа, их не удивило, что Полоумная не переправилась на другую сторону байю, а осталась стоять на своем берегу, стеная и причитая.
Владельцем Беллиссимы стал теперь Молодой господин. Это был мужчина средних лет, окруженный большой семьей, состоявшей из красавиц-дочерей и маленького сына, которого Полоумная любила как родного. Она величала его Голубчиком, и все остальные тоже стали называть его так. Ни к одной из девочек она не испытывала такой привязанности, как к Голубчику.
Всем этим детям нравилось бывать у нее и слушать ее удивительные истории, действие которых всегда происходило «там, на другой стороне байю». Но никто из них, кроме Голубчика, не гладил ее черную руку, не клал доверчиво голову ей на колено, не засыпал в ее объятиях. Впрочем, и Голубчик почти не делал подобных вещей с тех пор, как стал горделивым обладателем ружья и обстриг свои черные кудри.
Тем летом, когда Голубчик подарил Полоумной два черных локона, перевязанных красной лентой, вода в байю опустилась так низко, что даже ребятишки из Беллиссимы могли перейти ее вброд, а скот перегнали на другое пастбище, ниже по течению. Полоумной было жаль, когда животные ушли, ибо она очень любила этих молчаливых соседей, ей нравилось ощущать их присутствие и слышать, как они бродят по ночам неподалеку от ее собственного загона.
Был субботний полдень, и поля опустели. Мужчины ушли в соседнюю деревню, где проходил еженедельный торг, а женщины принялись за домашние дела – и Полоумная тоже. Она починила и постирала одежду, прибралась в доме и приступила к выпечке.
За этим последним занятием женщина никогда не забывала о Голубчике. В тот день она испекла для него крокиньоли самых причудливых и соблазнительных форм. Поэтому, завидев мальчика, тащившегося по заброшенному полю со сверкающей новенькой винтовкой на плече, Полоумная весело окликнула его:
– Голубчик! Голубчик!
Но Голубчик не нуждался в призывах, он и без того направлялся к ней. Его карманы оттопыривались от миндаля, изюма и апельсинов, которые он прихватил для нее с весьма изысканного обеда, устроенного в тот день в доме его отца.
