– А что он собою представляет? – с напускным равнодушием кивнул Ретт в сторону молодого человека.
– Анри – художник, долго жил в Америке. Я был знаком с его отцом. Огюст управлял французским отделением миланского банка Рене Робийяра, открытым в Париже уже после Коммуны. Но если Рене – финансист, то Огюст – человек искусства, бесхитростный, доверчивый, выдавал кредиты сомнительным людям, деньги не возвращали, взыскивать с неплательщиков у него не получалось. Недавно он умер и оставил после себя огромные долги. Сын решил продать собранную отцом коллекцию картин старых мастеров и впервые задумался над продажей своих собственных работ. Он участвует в нынешнем Салоне. Возможно, помогли друзья отца, или он действительно талантлив, но так или иначе картины были приняты. Выставка, говорят, обещает быть интересной.
– Я собственно за этим и приехал, – пояснил Батлер.
Ретт обычно начинал свои прогулки с Вандомской площади, через переулки выходил на площадь Согласия, с которой хорошо просматривался величественный ансамбль Луврского дворца, перспектива Елисейских полей, замыкающаяся Триумфальной аркой. Он старался посещать излюбленные парижанами места, надеясь встретить ту, ради которой сюда приехал. Но тщетно– ни в саду Тюильри, ни в Опере, ни возле дома Робийяров увидеть Скарлетт ему не удалось, и он с нетерпением ждал открытия Салона.
В день открытия уже с девяти часов утра экипажи двинулись к Дворцу промышленности.
– Как в Риме на карнавале. Не думал, что открытие выставки такое значимое событие для парижан, – посетовал он Роальду.
– Еще бы! Мир изящных искусств открыл свои двери для светского Парижа, и каждый хочет показать свою причастность к нему. Адель правильно решила приехать позже, хотя толкотня и до вечера не закончится. Здесь найдется не только, чем перекусить, но и плотно пообедать.
Бертье махнул рукой в сторону круглой галереи ресторана, под которой уже завтракало множество людей.
– Начнем с квадратного зала? – спросил он. – Развесить картины в нем особая честь для художника.
Зал, наполненный посетителями, гудел как улей. Среди них можно было увидеть и живописцев в пиджаках или странных костюмах с фуляровыми платками вместо галстука. Картины слепили яркостью тонов, сверканием рам, резкостью красок.
– Вряд ли молодой художник будет удостоен чести выставить свою работу здесь, – подумал Ретт. Он не хотел посвящать друга в то, что его интересует только Робийяр.
Оглядевшись, он заметил внутреннюю лестницу, ведущую к галерее, где висели акварели и рисунки. Бертье не понял, что он хочет найти, но последовал за ним. В небольшом зале тоже было довольно тесно, но не шумно. Ретт еще издали увидел давно знакомые ему пейзажи: вид на новоорлеанскую бухту с набережной и сама набережная со зданием хлопковой биржи. Он не сомневался, что это картины Анри, и направился прямо к ним.
Зрители равнодушно проходили мимо пейзажей и толпились возле портрета, удивительного портрета, написанного в манере гризайли. На первый взгляд он казался подражанием знаменитому англичанину Фредерику Лейтону, может быть в сюжете – молодая красивая женщина в черном платье с глубоким вырезом. Но только на первый взгляд. Композиция, средства исполнения, эмоциональность были ни с чем несравнимы. Художник хотел изобразить не просто экзотически красивое лицо, поразившее его когда-то, а оставить в памяти зрителей свое отношение к оригиналу, то восхищение и преклонение, которые он испытал. И это ему удалось – публика надолго застывала перед образом прекрасной дамы, поддавшись магии тайны, незримо её окружающей.
Экзотика черт усиливалась гирляндой белых камелий, спускающейся с высокой прически к левому плечу. Одну камелию она прижимала к груди маленькой изящной ручкой, очень похожей на ту, которую Ретт не раз целовал. Ее глаза цвета темного изумруда влекли к себе таинственностью, грустью, ожиданием, и вместе с тем в их глубине, в изломе правой брови чувствовалась сила и скрытая страсть.
– «Дама с камелиями» и мадонна в одном лице! – произнес Бертье, но Батлер его не услышал.
Шею незнакомки украшало старинное ожерелье из прямоугольных изумрудов, в центре которого располагалась подвеска с крупным бриллиантом, окаймленным мелкими изумрудами. Ретт не мог не узнать бриллиант из обручального кольца, которое он когда-то привез Скарлетт из Лондона.
– Вот значит, как она им распорядилась!
