Саломея стояла в полуоборот к зрителю, ее поза выражала гордость, неприступность, даже высокомерие. Может, такое впечатление создавалось безупречным профилем или высоким головным убором, отделанным голубой и зеленой бирюзой, из-под которого густые темные волосы спускались на спину. Легкая прозрачная ткань кремового цвета с геометрическими бирюзовыми и синими вставками струилась вокруг нее, спускалась складками, не скрывая точеной фигуры. Миниатюрная босая стопа в браслетах упиралась кончиками пальцев в пол, по которому были разбросаны цветы. Широкий пояс с орнаментом из полудрагоценных камней охватывал бедра. Таким же орнаментом были украшены браслеты на руках и ожерелье на шее. Наряд был очень сложным, многоцветным, просто сказочным, но из него выступала реальная Скарлет, упрямая, безудержная капризница, какой она была в далекой юности.
– Как он смог угадать ее, если никогда не знал прежде?! – восхитился Ретт.
На втором рисунке лицо Скарлетт светилось любовью, нежностью, кротостью, которую он уже видел однажды в Атланте. Это была Мадонна с младенцем на руках. Как все молодые художники, Анри не избежал подражания Рафаэлю, но талант его не вызывал сомнений. Ретт поинтересовался, нельзя ли купить эти рисунки.
– Нет, они не продаются, – твердо ответил художник, продолжая работать. – Если позволите, я сделаю несколько этюдов, а с них напишу ваш портрет. Вы еще долго будете в Париже?
– Уеду на этой неделе, за портрет могу заплатить вперед.
– Не надо, это будет мой подарок вам.
– Мне сказали, что вы продаете коллекцию старых мастеров? – спросил Ретт. – Я бы хотел ее посмотреть.
– Это можно, – согласился юноша.
Накануне отъезда, уже в сумерках, в номер Батлера тихо постучали. Он открыл дверь, и в комнату вошла женщина в сером костюме, в шляпке с густой вуалью. Она откинула вуаль, и перед ним предстало самое для него дорогое на свете лицо.
– Здравствуй Ретт! Вот не удержалась, – смущенно улыбаясь, развела она руками.
– Вonjour, графиня, какой приятный сюрприз! – слегка ерничая, поклонился Ретт.
Он смотрел на нее и не узнавал. Она была по-прежнему красива, может быть даже лучше прежнего. Но это была не та женщина, которую он любил, другая, спокойная и равнодушная, не было чертовщинки в ее глазах, беспечности, желания нравиться, не было энергии в ее движениях. Скарлетт видела, что он удивлен и растерян, но она все равно не сможет ничего ему объяснить.
– Сколько же мы не виделись? – обратился он к ней по-приятельски.
– Больше двух лет, – неуверенно ответила она.
– Как быстро бежит время… проходи, садись, – он подвинул ей кресло.
– Я слышала, ты был на выставке. Как тебе понравились работы Анри? – спросила она так, словно только за тем и пришла, чтобы узнать его мнение.
– Замечательные, не зря же я постарался их приобрести. Он станет большим художником.
Они давно не виделись, а говорить было не о чем, поскольку никто не осмеливался задать главный вопрос. Наконец, Ретт не выдержал.
– Ты не собираешься вернуться в Америку?
– Не знаю, я не могу сейчас оставить Анри, он в трудном положении, ничего не смыслит в деньгах, и у него никого нет ближе меня.
– Нашла очередную ношу на свои плечи, его величество Эшли Второй? – спросил он.
Скарлетт засмеялась:
– Нет, скорее Чарльз Гамильтон, – с грустью и нежностью ответила она.
Ретт почувствовал, как все это сейчас далеко от нее, далеко в прошлом: Эшли, Атланта и даже он, ее муж. Ретт не мог этого вынести. Он взял ее руки, они были холодными, и приложил к своим горящим щекам, потом уткнулся головой в ее колени.
– Я скучал по тебе…
Ответного признания не последовало. Взгляд Батлера стал настороженно – выжидающим и умолял не говорить правды.
– Ты его любишь?
– Он мой любовник, ведь ты это хочешь знать?
Ретт вскочил, забегал по комнате, ему никак не удавалось взять себя в руки, хотелось ударить ее, закричать, обозвать последними словами, причинить ей такую же боль.
– Что теперь не так? – спросила Скарлетт слабым голосом. – Мы живем с тобой отдельно, у меня другой мужчина, между нами океан, и мы видимся раз в два года – все как ты хотел. Разве ты не так представлял себе нашу жизнь?
– Кажется, я опять угодил в свою ловушку, – подумал Ретт.
– Я не оставлю тебя здесь, поедем домой, – произнес он тихо внезапно охрипшим голосом.
– Ретт, я не знаю, где теперь мой дом, где мои дети, где моя страна. Я чувствую себя веточкой, унесенной ветром далеко-далеко от своих корней. Не могу сейчас думать об этом, пусть пройдет какое-то время.
– Скарлетт, жизнь проходит, а мы все не можем решить, любим ли мы друг друга!
– Насколько я помню, сомнения мучили не меня.
– Так что же тогда тебя держит в Париже?
– Ты многого не знаешь, Ретт, – грустно покачала головой Скарлетт.
– Ты кого-нибудь убила за графский титул?
– Ну, что ты, дорогой, с твоими деньгами этого не потребовалось, – улыбнулась она.
Только сейчас он заметил, как она бледна и утомлена, даже ее поза выражала бесконечную усталость. Между тем грудь ее была налитой, она даже выглядела полнее, чем обычно.
