– Какое это имеет значение, – нежно улыбнулся Анри, – ведь я люблю и счастлив тем, что мне удалось испытать это чувство. Я бесконечно могу смотреть на нее, мне все интересно в ней: поворот головы, взлет ресниц, игра страстей, сильные чувства, преображение лица… и пусть она думает о вас.
– Боже мой, такая мудрость в его годы, я просто старый идиот по сравнению с ним, – думал про себя Ретт, проникаясь все большим уважением к этому мальчику.
– Анри, я перееду в отель, когда вернемся в Париж.
– Не надо, я ведь не потому живу на вилле, что вы в доме. У меня много замыслов, и мой друг помогает мне их осуществить, он ввел меня в круг своих друзей. А ей сейчас нужнее вы, если же она захочет видеть меня, я приеду. Только…– Анри поднял на него доверчивые чистые глаза, – не увозите ее в Америку, я ведь могу жить и в своей мастерской.
– В вашей жизни ничего не изменится, по крайней мере, в этом году. Она отказалась ехать, и если когда-нибудь вернется домой, то не ради меня и даже не ради детей, а только из-за своей земли, которая, вы не представляете, как много для нее значит. Так что отдыхайте и ни о чем не думайте.
Они посетили знаменитые благоустроенные пляжи Довиля, Трувиля и Кабура. Сезон был в разгаре, везде полно отдыхающих, звонкий смех купающихся детей, окрики нянь, присматривающих за ними. Красивые шляпки женщин, затеняющие их лица, так и призывали мужчин, жаждавших любовных приключений, остановиться, полюбезничать с кокетками. Но красавцев – парижан не привлекали ни соблазнительные позы, ни затянутые талии, ни воркующие голоса.
Батлера не удивляли эти привычные игры, одинаковые на балу, на пляже или на скачках. Одни хотели нравиться, вводить в соблазн, обольщать всех мужчин, исключая мужа. Другие – охотились за всеми женщинами, кроме жены. Анри же обычный рынок любви, где одни стремятся продать себя подороже, другие расточают ласки даром, а третьи только обещают их, был незнаком и смущал его. Поэтому Ретт старался выбирать безлюдные места.
Почему-то он не испытывал к юноше ревности, даже сочувствовал, понимая, каково это жить с женщиной, которая любит другого, хотя Ретт, по-прежнему, не верил в ее любовь. Скорее всего у нее опять мечта и действительность не совпадают. Когда рядом был Ретт – она любила Эшли, вернее ей казалось, что это так. Эшли был мягким, деликатным, противоположностью мужу. Теперь, когда рядом с нею молодой, впечатлительный Анри, ей не хватает Ретта – деятельного, порою грубого, колючего, несгибаемого.
– Если же Скарлетт останется со мной, – задумался Ретт, – не будет ли она все время вспоминать, как мил Анри? Я не смогу соперничать с молодостью и талантом, опять буду ревновать и мучиться. Нет, пусть лучше остается с ним и думает обо мне.
И он решил уехать при первой же возможности.
Роды были тяжелыми, как никогда. Ретт слышал ее душераздирающие крики и думал о том, как несправедливо, что женщинам приходится расплачиваться такими муками за минуты страсти. Может поэтому она не хотела детей после рождения Бонни? Ему бы подождать тогда, проявить участие и снисходительность, расположить ее к себе…
Наконец раздался громкий плач ребенка, а ее стоны прекратились. Ретт рванулся к дверям, жива ли она? Но тут вышел доктор и поздравил его с рождением сына.
– Сейчас обработают, и вы сможете посетить ее.
В раскрытую дверь Ретт успел увидеть ее мокрое истомленное лицо, прилипшие ко лбу пряди волос:
– Любовь моя, как же нелегко тебе дался этот ребенок.
Когда его пригласили к жене, она уже была умыта, причесана, в чистой льняной с кружевами рубашке. Завернутый в пеленки ребенок лежал рядом, личико его было еще красным, и от этого сходство с Джералдом, отцом Скарлетт, казалось невероятным. Она едва смогла приподнять бледную руку, так была слаба и измучена, но глаза сияли счастьем. Он подхватил ее руку, нежно поцеловал, надеясь, что немного причастен к этому счастью. Это действительно было так. Когда-то, очень давно, она вот так же была больна, и ей хотелось, чтобы Ретт сидел рядом,
– Что вас печалит, друг мой? – спросил Батлер, когда они спустились в холл, – ведь опасность миновала.
– Мой сын никогда не назовет меня папой!
– Что-нибудь придумаем, давайте подождем, когда она поправится.
