…Уилл, как всегда, встретил их в Джонсборо, привез в Тару, показал комнаты и после обеда они отправились в Двенадцать Дубов. Гостю выбрали самую спокойную лошадку, по всему было видно, ему не часто приходилось ездить верхом. Они поднялись по прямой узкой дороге на вершину холма, и перед ними открылся изумительный ландшафт. Небо было таким ярким, чистым, лишь кое-где плыли легкие перистые облачка, а солнце – таким горячим, что напомнило Полю Италию, недаром это было лучшее место для выращивания хлопка. Только если раньше до горизонта простирались вспаханные уже к этому времени поля, то теперь они поросли кустарником и редкими сосенками, лишь краснели небольшие участки распаханной земли. Склоны холмов переливались яркими красками цветущих растений. Внизу Флинт лениво катил свои воды. Тишина была такой, что казалось слышно, как звенит зной, наполненный едва различимым жужжанием. Да, тот, кто пришел сюда первым, понимал красоту!
Архитектор все время что-то рисовал, записывал, из его карманов торчали связки бумаг.
– Колонны можно восстановить, – наконец, решил он, после тщательного осмотра, – да и фундамент тоже, камни оказались крепкими, только покрыты черной гарью.
В последующие дни он подсчитал, во что обойдется восстановление усадьбы, и перешел к осмотру дома в Таре. Уилл соглашался только на минимальные расходы, и Поль, по просьбе своего заказчика, составил другой вариант ремонта. В письме к Эшли Батлер просил пока держать в тайне постройку в Двенадцати Дубах, равно, как и продажу усадьбы, под предлогом ремонта Тары.
– Я не говорю обычно никому о своих делах, пока они не завершены, – писал Ретт.
Кроме того, в Атланте Грасини должен был подыскать подходящее помещение или построить заново галерею для коллекции картин. Когда все проекты были вчерне готовы, Грасини послал телеграмму Батлеру в Париж с указанием очень немалой суммы расходов. Тот ответил согласием. Как только денежные вопросы были улажены, началось строительство. В ходе работ Поль подружился с Эшли и Телфордом, который очень существенно помогал при найме рабочих. Не забыли они и про Сэнди Хитера, теперь уже мужа Присси…
К приезду хозяина галерея была готова. К тому же Грасини добавил некоторые детали к дому, и архитектурный кошмар превратился в очень приятное здание, размещенное на красивом участке. Батлер был в восторге от проделанной работы, вместе они разместили в галерее собрание картин голландской, фламандской, испанской и итальянской школ. Эшли никак не ожидал, что Батлер такой знаток живописи – коллекция была великолепна.
«Портрет незнакомки» Ретт поместил в гостиной над камином. Мистер Уилкс изменился в лице, когда его увидел. Теперь при каждом удобном случае он заходил к Батлеру и смотрел на портрет.
– Она не хочет сюда возвращаться? – спросил он однажды.
– От вас, мистер Уилкс, ничего не скроешь, – с улыбкой ответил Ретт, он решил не врать ему, – но не надо об этом говорить всем.
– Я понимаю… не ожидал, что она бросит свою землю, ведь она так ее любила. Вы поэтому купили Двенадцать Дубов?
Ретт кивнул в ответ. Немного помолчав, Уилкс спросил:
– Вы тоже несчастливы?
– Как сказал один человек, я счастлив уже тем, что она была в моей жизни.
– В этом мы с вами похожи, и оба можем гордиться, что в нашей жизни были эти две замечательные женщины. Обе любили нас, каждая по-своему, и только они знали, какие мы на самом деле, – рассуждал Эшли.
– Да, ваша супруга понимала меня, как, наверное, всех людей.
– Нет, к вам она питала особое доверие, несмотря на ваш сарказм и внешнюю холодность, а теперь и я с нетерпением жду, когда вы появитесь в очередной раз в городе.
– Конечно, – подумал Ретт, – от кого же еще ты сможешь узнать что-либо о ней?
– Мистер Батлер, простите за не подобающий для постороннего человека вопрос, почему вы не остались с нею на Рождество?
– О, ей там скучно не будет, а здесь я нужен детям.
– Такого отца, как вы, я еще не встречал. Мой отец был очень неплох, но для своих детей. Вы же растите чужих.
– Они мне уже давно не чужие, так же как и Бо.
– Вы правы, без вас, может, и не было бы моего сына. Я никогда об этом не забываю, потому вы и стали для меня самым близким человеком, даже если вам это не по душе. Теперь я вижу, как много хорошего сделали вы и для меня, и для многих людей, для Атланты, наконец. Те, кто оставил вам деньги Конфедерации, были не глупы, вы распорядились ими наилучшим образом, и вряд ли, кто поступил бы правильнее на вашем месте. Я жалею, что оказался трусом и не поддержал вас в то время, хотя во многом был с вами согласен.
– Благодарю вас, Эшли, за столь лестное мнение обо мне, но, честно говоря, не вижу ничего особенного в своих деяниях. Любой на моем месте поступил бы так же, возможно тише, умнее, не бросая вызов обществу, не загоняя себя в оппозицию общепринятому, даже если оно и не всегда было достойным.
– Но что-то заставило вас отойти от бунтарства?
– Дети. И, наверное, возраст.
